Келейные тиски, или сказание о Чуде

В том году лето на восточном побережье наступило позже обычного. Май выдался холодным и дождливым, сырость посещала его изо дня в день, заполняя ниши дорог и парапетов грязными лужами, в которых плескались неприхотливые воробьи, и отражалось пасмурное небо. Водяные стоки были забиты кучами набухших окурков вперемешку со всяким мусором; беспризорники-цыгане остались без поставок свежих бычков — всё сжирала влага, и поныне прятались от буйства стихии в зашоренных халупках городских трущоб. Единственными представителями посадского населения, что стойко переносили невзгоды погоды, являлись собачники — три раза на дню они выгуливали своих ненаглядных питомцев, несмотря ни на дождь, ни на град, ни на порывистый ветер, с корнями валивший вековые чинары и фиги. Эдакие несгибаемые персоны, промокшие до нитки, порою бывали и заядлыми спортсменами, любившими смеху ради побегать под покровом денницы, не чураясь поддерживать форму и зимой, переходя на лыжи, даже если снега в лесу не было и в помине. Долго продолжаться перл погоды не мог; в середине июня тёплый атмосферный фронт, пришедший с моря, одарил поселенцев нежными лучами оторопелого солнца и разукрасил высь глубокой синевой. С приходом долгожданного зноя на смену волглой поры, совсем не присущей сезону, простой люд ожил и повалил на улицы мегаполиса. Уютные гнездышки вмиг опустели: молодёжь вовсю загомонила в ночных клубах, прожигая золотую пору жизни; взрослые стали чаще проводить время в кругу семьи, довольствуясь прогулками на свежем воздухе; пенсионеры же сполна наслаждались покойной старостью, ранним утром отправляясь к ближайшему рынку, желая побаловать сытным кушаньем любимых внуков. Немудрено, что заодно с пробудившимися массами, очнулись от летаргии и стервятники каменных джунглей: именитые воры, уважаемые ростовщики, импозантные попрошайки и другой конвенциональный сброд. Сей контингент брал за привычку выползать на свет божий под сенью сумрака, предпочитая действовать при блеклых огнях спящих авеню. На обетованных землях нового человечества — в черте бетонных полисов; властвовали фронды чернорабочих, тайные общества старой аристократии, группировки организованной преступности, артели бывших вояк, оставшихся без социальных пособий, профсоюзы обделённых домохозяек, сонмы этнических меньшинств, клубы любителей экзотических наслаждений (объединения фетишистов), коллегии подпольных анархистов, подверженных остракизму за радикальное мировоззрение, фонды борьбы с коррупцией, признанные экстремистскими организациями, плеяды наёмных устранителей, гильдии торговцев чёрного рынка да иные криминальные элементы. У каждого из таковых имелось собственное логово, скрытая берлога, в кой коротали время главари, и промышляли рядовые члены. В нашем случае тихой бухтой служило аляповатое панельное строение, красующееся на фоне городских окраин. Носило оно красноречивое наименование «Бордель», не требующее разъяснений. Когда-то учреждения подобного рода величались Лупанариями и выступали откровенной непотребщиной, порочащей имя всякого градоправителя, под носом которого всходил оный рассадник блуда и порочности. Сейчас увеселительные заведения малость приелись, обрели вполне обыденный характер, но не перестали возводиться подальше от людских глаз, в потёмках на отшибе коммерческих районов. У чёрного хода непримечательной постройки ввысь улетучивались струйки зловредного дыма. Под стенами укрытого тенью переулка подрагивал огонёк сигареты. Конец наполовину догоревшей трубочки крепко обхватывали пухлые губы одинокой брюнетки. Трудовой будень только начинался; ночная бабочка расправляла затёкшие крылышки, ожидая потаённой темноты, чтобы пуститься в плотский вальс с будущим кавалером, ублажая его тело и дух. Запасной выход служил девице излюбленным местом, чтобы выпустить пар и очистить голову от дурных мыслей. Затягиваясь очередной дозой никотина, она размышляла о предстоящей ночи, об импотенте-владельце, о конечном окладе за проделанную работу, о дорогой бархатной мебели в комнатах уединения, о стеснительном бармене с пленительной улыбкой, словом, настраивалась на новый лад, предвкушая рандеву с роковым мужчиной. В целом, жаловаться на жизнь ей не приходилось; обладая сладострастным телом и природной смекалкой, она вертелась в кругах обиженных судьбою кавалеров, выкраивая ремешки из чужой спины. А её партнеры только этого и жаждали, скуля в экстазе: «сильнее, глубже!» и падали перед ней ниц. Сильвия уяснила, что вкусы у людей бывают самые разные, посему перестала дивиться такой реакции. Немногочисленные, но добросердечные клиенты проявляли свою признательность, помогая даме кто во что горазд: то подкинули номер знакомого доктора, то сообразили для юной леди личный транспорт с шофёром, то взяли в аренду двухэтажное шале, где она могла бы провести часы отдыха наедине с собой. В период своей юности, зачитываясь различными романами, дочка семьи Гаусс впервые познакомилась с понятием жёлтого билета, выходом на панель и с деятельностью подобного рода. Тогда она представить не могла, что когда-нибудь осмелится преступить через себя, но, как это всегда бывает, детские мечты вдребезги разбились о жестокую реальность: в подъезде собственного дома неизвестные застрелили отца, у старшего брата обнаружился сахарный диабет, мать слегла от горя и переутомления, лишь малютка Сильви проявляла несвойственную её возрасту стойкость, была бодра и тащила на своих хрупких плечах надежду семейства на светлое будущее. Болезнь вынудила сына бросить обучение в университете, поместив в порочный круг тошноты, нестерпимых головных болей и приёма инсулина. Работал он малопродуктивно, но добросовестно, с лихвой отбивая малейшие претензии к конечному результату. Неувядающий настрой малютки возродил в близких веру, позволив выстоять под напором первых невзгод, продолжить жизнь без груза вины. Мало-помалу они преодолели кризис, зажили скромно, но согреваемые обоюдной любовью и заботой. С той поры минуло десять лет, бытийный уклад претерпел значительные изменения: дочь покинула родительское гнездо, перебиваясь с хлеба на воду, обзавелась удачными знакомствами, искала финансы на оплату высшего учебного заведения, ходила на курсы, воздыхая о полноценном образовании. Примерно так и складывалось её настоящее, и, быть может, сложилось бы и грядущее, если б не одно Но. Это Но материализовалось во мраке подворотни неожиданно, будто въявь вытекло из скопления сточных нечистот. Выпрямившись во весь рост, оно предстало долговязым существом с тонкими до безобразия конечностями и белой, как мел, кожей. Очутившись на чужбине (оно распознало это сразу, в связи с недостатком питательных веществ в окружающей среде и отсутствием зрения), Но с дотошностью обследовало ближайшее пространство. Разумеется, сделать оно могло это только посредством тактильных ощущений; вляпавшись сначала во что-то липкое, протащив ладонь по твёрдой пупырчатой материи, пощупав тонкую ткань, набитую какими-то плоскими камнями, создание в конце концов уперлось клешней в отдающий теплом кочан с набухшим клубком ниток. Слегка наклонив голову вбок, оно плотнее прижало леденящие члены к источнику слабых колебаний. Нагой Доппельгангер резко сжал голову жертвы в тиски: не оставляя возможности пошевелиться. Девушка попыталась было подать голос, однако с уст сорвались лишь приглушённые кряхтения. Обливаясь холодным потом, леди Гаусс успела проклясть судьбу, когда острая боль поразила затылок, и она потеряла сознание. Тварь тщательно обследовало обмякшее тело девицы, надавливая то там, то сям, на ощупь определяя выпуклости, влезая отростками во всевозможные отверстия, составляя себе первичную картину физиологии попавшегося ей субъекта. Вдруг тело монстра начало скукоживаться, трещать, а кожа приобретать здоровый оттенок, пока перед отключившейся от ужаса Сильвией не распахнула очи точная её копия. Окончив осмотр, существо по наитию раздавило черепушку женщины, словно спелый арбуз. Остатки костной жидкости, извилин, черепной коробки и целое ведро крови разлетелись по сторонам, в лунном свете окропив белое тело перевёртыша пятнами багра. Правда, эта мазня его совершенно не заботила, куда пуще создание заинтересовалось всепоглощающей вибрацией мегаполиса, доносившейся издалека и никак не затихающей; грохот машин, гомон сирен, визг тормозов, дихотомия тысячи голосов, сливавшаяся в резонанс страшной силы, пленяла природу Доппеля. Оперевшись дланью о шершавую поверхность фундамента, псевдо-Сильвия неуверенной поступью зашаркала по направлению к источнику звука. Но не прошла она и десяти шагов, как споткнулась, потеряла равновесие и шлёпнулась в полный склизкой субстанцией желоб, пропахший перегноем и стоялой водой. Будь она настоящим человеком из крови и плоти, вернее всего её бы вывернуло наизнанку, а коленки разукрасились бы лиловыми ушибами. К счастью, лживая оболочка, таящая в себе податливую пустоту, оказалась невосприимчивой ко внешним воздействиям. Ползком доковыляв до выхода из закоулка, мимик обомлела, почуяв изблизи вспышку лютой злобы, смешавшейся с отчаянием покойника, что решился на последнюю браваду. Помаленьку привыкая к нынешним габаритам, но до конца не представляя корректный способ походки, она зашаталась по тротуару, залитому холодным сиянием. Достигнув следующего поворота, откуда фонтаном били флюиды негативных эмоций, создание тьмы вытянулось, распахнуло руки в доверительном жесте и голышом зашагало к их эпицентру. Вновь обо что-то уперевшись, Доппель машинально сомкнула конечности; очередной предмет отличался сухой и горячей структурой, кроме того, по непонятной причине он тотчас забился в конвульсиях и принялся неистово колоть несчастную Сильвию, желая убраться от неё подальше, точно от прокаженной. Насладившись темпом ударов и приятной дрожью в членах, она благородно овила своим телом доброго самаритянина и слилась с ним воедино. Поглотив высокого индивида мужского пола, леди Гаусс вздрогнула от появившихся впервые мыслей. Монстр встал, как вкопанный, замерев в редкой думе. Там, где не мог помочь несуществующий мозг, подсобили инстинкты, яро настоявшие задействовать древние способности к мимикрии, дабы развить созданную ширму до рабочего состояния. Летаргия продолжалась мучительно долго – наконец девушка освоилась с пока что примитивными органами управления, взмахнув ресницами и приподняв веки. Мир выглядел сперва необычно: чёрный низ да располосованная белая высь, где создание находилось в компании дрожащего мешка с костями и мастерски выструганных плоских скал. Чуть погодя всё переменилось и твердыни поменялись местами, вызвав у Сильвии справедливое негодование. Обождав ещё немного, пространство озарилось красками, взорвалось каскадом нестерпимого гвалта и острого запаха аммиака, от которого адски засвербело в носу. Претерпев муки ассимиляции, она вернула контроль над собой. Взор её упал на свернувшийся комочек тлена с заплаканным ликом и темной лужицей под ногами. Пасло знатно, но любопытство, вспыхнувшее в бездонных глазах девы, отогнало все предубеждения, позволив рассмотреть особь со всех ракурсов и даже попробовать на вкус. Вышло славно, так как невысокая девчушка со светлыми волосами, завязанными с хвост застыла от первобытного страха и, вылупившись, смотрела в пустоту. Грудь вздымалась, лицо исказила гримаса испуга, пальцы заледенели и отнялись, а волосы встали дыбом. Изучив странную особу, перевертыш припал гладкой женственной кожей к перепуганной малютке, крепко обнял и укутал в смолянистое одеяло собственного естества, взяв на себя все её заботы, освободив от пут вечного помешательства. Рядом раздался сладостный трезвон, привлёкший интерес отпрянувшего Доппеля. Изнутри кожаного кошеля, обрамлённого позолоченной цепью, лилось тусклое свечение и доносилась завораживающая песнь колоколов. Наклонившись к волшебному вместилищу, она участливо пошарила в нём и вынула заветную коробочку. Повертев сложное устройство, безуспешно потыкав в экран и надавив на выступающие кнопки, дева не достигла заметного прогресса в поисках ключа от сего ларчика и решила оставить это дело на потом. Сильвия с грацией побитой кошки вылезла на открытый простор перекрёстка. Околачиваясь в тени, она наблюдала за проносящимися мимо автомобилями и торопливо перебирающими ногами людьми. Взяв с прохожих пример, барышня окружила тело чёрной дымкой, сотворив рубаху, жилетку, копию брюк и матовые туфли. Сызнова попытав счастье в разгадке тайны смартфона, дева потерпела ожидаемую неудачу. Целую ночь после этого она бродила по скверам, паркам, проспектам, мотая на ус встречаемые ей перлы поведения жителей, а с рассветом выбралась на вымощенную булыжником площадь — сердце населенного пункта. Бурлящие толпы рассосались по квартирам и пабам до наступления утра. Девушка бесспорно добилась некоторых успехов в подражании и поныне напоминала не куклу, а флегматичную леди с улыбкой Джоконды, правда, глухонемую. И чем лучше у неё получалось пародировать, тем явнее вставал вопрос о дальнейших перепутьях. Она нуждалась в дополнении к уже возросшему фасаду, в гроте, где можно бы было переждать непогоду и подготовиться к вызовам нового дня. Эту дилемму свёл на нет басистый возглас заматерелого водителя: — Госпожа Гаусс, что же вы пешкодралом-то заладили?! Залезайте скорее, подвезу вас к парадной, — остановив на аварийке машину, рослый мужлан возник перед дамой и усадил в салон, пристегнувшись, надавил на педаль газа. Доппель не успела и рта раскрыть, как всё уже произошло. Автомобиль катился плавно, величаво входя в повороты, поддавая скорости на прямых участках. В окне мелькали незатухающие вывески бистро, аптек, продуктовых лавочек, искрились рекламные щиты, зеленели кроны древ, блестели капельки росы, оставленные туманом. Достигнув юго-западных отрогов, они юркнули в аллею тисов, повиляли меж однотипных улочек спального района и очутились у съёмного домика девушки. Выпорхнув из транспортного средства, мимик ступила на крыльцо и неловко помахала мужчине, тот кивнул и укатил прочь. Перед запертой дверью Доппель малость опешила, но прикинув что к чему, засунула в скважину для ключа перст, поваляла его об стенки и, изучив узор замка, слепила из плоти отмычку. Врата распахнулись, и Сильвия переступила порог своей крепости.