О повелителе огня и его слабостях

Мерные шаги тревожат шолохом опавшие на землю осенние листья, Коко идет чуть позади Рюгуджи, ногой отдаляя от себя приземлившуюся листву, слушая то, сколько шуршания воспроизведет движение ногой. Уже наступила весна, и Коко определенно ассоциирует её с новой порой в его жизни. Не менее тревожной и опасной, но определенно другой. А это тепло, весь этот свет, так идут в резнанс с тяжелыми эмоциями, будто бы им и вовсе не место здесь и сейчас появляться в голове юноши. Рюгуджи идет впереди, на пересечении улиц поворачиваюсь к юноше, дабы одним взглядом уточнить, в какую сторону будет простираться их дальнейшая дорога. И Коко коротко отзывается то «направо», то «налево», то «прямо». За спиной у Коко большой рюкзак, наполненный лишь наполовину, и Дракен даже не задает уточняющих вопросов о том, что же он взял с собой, помимо ключей от дома. Вероятно, от Инуи уже услышал то, что парень говорил вчера вечером на балконе, а может, и просто не заметил. Как бы не было спокойно, Коконою печально, он упирается взглядом в землю, лишь иногда поднимая тот вверх, на широкую сильную спину. А Рюгуджи, как назло, ничего и говорить не хочет о происходящем. Это всё можно обобщить одним запоминающимся матным словом: заебало. Но сколько бы Кен не возился с проблемами Коко, он не жалуется, даже вида не подает, что ему на деле всё равно, хотя, может быть, всё совершенно не так? Вокруг них цветущие деревья, играет с волосами теплый весенний ветер, от чего Кен подставляет лицо под его приятные порывы, изредка прикрывая глаза в наслаждении майской погодой. Люди ходят вокруг вдохновленные наступлением тепла, общаются, болтают друг с другом, несут в руках одноразовые стаканчики кофе, некоторые выгуливают собак, а некоторые тащат пакеты с продуктами из круглосуток. Хаджиме хмурит брови, топчась взглядом в землю, в какой-то момент поднимает голову без надобности уточнить следующий нужный поворот, а после интересуется с намеком на ближайшее будущее: — А ты сильно расстроишься, если я уйду? Фигура впереди останавливается, плечи опускаются, а вскоре и вовсе предстают перед Хаджиме вполоборота. — Смотря куда и надолго ли, — не подает признаков грусти Кен, глядя в лицо юноши, что озарилось толикой надежды на счастье. У них и правда напряженные отношения из-за постоянных бытовых споров, сопернически-влюбленных взглядов на Инуи, но, тем не менее, Дракен привык к тому, что Хаджиме мельтешил где-то рядом и Коко посмеивался над парнем, когда после смены тот, весь чумазый, заходил в ванную дома, чертыхался и матерился смешно, да и вообще проебывается где-то, где Коко бы разобрался лучше. — Ну, в магазин рядом с домом отпущу, — смеется он слабо, разворачиваясь и шагая дальше, будто бы более приободренный хоть каким-то диалогом. И Хаджиме кажется, будто ему никуда и не надо, кроме того самого магазина, рядом с домом, в который его отпустил Дракен.

***

Они не возвращаются и днем, и вечером, и поздно ночью. На улице определенно град, а не дождь, ведь последний не может бить по окнам с такой силой и немыслимой тяжестью, напрягать одним лишь только своим присутствием там, за пределами дома. Листья на деревьях прижимает крупными каплями, не позволяя им подняться и вновь встать на ветках красивым весенним пейзажем. Инуи волнуется — они определенно задерживаются. Он шагает по комнате, убирает особо захламленные места дома, стирает с подоконников пыль и тревожно поглядывает на экран сотового, отображающего позднее время, беря себя в руки и борясь с желанием тут же вызвать полицию и сказать, что ситуация крайне тяжелая, а начинать поиски двух его близких друзей нужно уже сейчас. Его сердце гложет понимание сокрушительного поражение в этой схватке с Майки. Потащив за собой Коко в тот день, он не ожидал, что в итоге не потянет такой ментальной нагрузки, что испытывает. Он вообще не представлял, что это настолько коснется его привычного существования, что он понесет такие убытки. Иногда справедливость стоит жизней, но никогда бы Инуи не задумался о том, что та самая жертва коснется тех, кто ему особенно дорог. Ведь думаешь всегда о том, что что бы не происходило, тебя это не коснется, в конце-концов не каждый день люди погибают рядом с тобой, какова вообще вероятность… Столкновение ключа с замком, несколько поворотов и открывшаяся дверь. Грузный силуэт в проеме, тяжелое дыхание и взгляд, направленный напрямую, рассекающий весь быт квартиры, будто бы и Инуи нет, и стен в комнате, будто бы всего мира не существует, есть только коридор вперед, в который так «удачно» вышел Сейшу и в дверях которого непосредственно стоит человек. Юноша пугается, но ничего не может с собой сделать: будто бы всё тело окоченело и единственное, на что он способен, это дрожь. Если этот человек избавился от его друзей, то ему не жалко умереть. Единственные его родные пропали, и смерть кажется не такой страшной с этой мыслью в голове. Не включая света, массивный силуэт постепенно становится всё ближе и ближе, а Инуи старается не дышать, не понимая, что вообще происходит, ведь не находит сил разглядеть, кто движется к нему. Молча. Без остановок и передышек, прямо в грязной обуви, наверняка оставляя за собой смазанные от размокшей почвы следы. От силуэта чувствуется запах крови, подмытой дождем, свежей. Железный вкус проседает на кончике языка, будто бы организм сразу же ощутил на себе буйственное столкновение и драку, резкие удары и выпад руки прямо в нос, ведь тот непосредственно закладывает только от запаха. Словно Сейшу облизал губы и почувствовал, что по носогубной складке катятся обжигающие потоки крови. Только ожидаемый Инуи удар оказывается объятиями. Теплыми, с мокрыми каплями на одежде, и он судорожно выдыхает, когда понимает, что его обнимает Дракен, что это он стоял в двери и не удосужился врубить свет в коридоре, что он так настырно пахнет кровью со смесью пота, что Инуи крепко сжимает его плечи руками и будто бы не дышит. Ему явно есть, что сказать, но он не говорит. Надеется, что Инуи сам поймет? Не хочет после утомительного рабочего дня грузить парня тем, что случилось? Сейшу уже перебрал в голове самые ужасные мысли, самые сжимающие сердце теории. И было бы лучше, если бы Кен развеял все его опасения, но Рюгуджи молчит и обнимает так крепко, что будь воля парня, тот бы никогда не выбрался никуда дальше его объятий. Он не плачет, не дышит, наверняка, его взгляд потерян ещё где-то на улице, как и потеряны остатки выплаканных слез. Ещё по дороге сюда он наверняка перебрал уйму объяснений и вариантов рассказов, но остановился на том, что в такие моменты люди обычно ничего не говорят. Обнимает долго. Наверняка, что-то произошло, но Инуи и сам не знает, как спросить, ему просто хочется заплакать, ведь Рюгуджи пришел один, в таком состоянии, и до того успел очень сильно напугать самой аурой, исходящей от него. Инуи ведь даже его не узнал сразу. Человека, с кем жил ещё с поступления в колледж. Объятия затягиваются, и всё ещё не прекращаются. Проходит время. Сейшу не ощущает, сколько, но длится это время невыносимо долго. Оно неизмеримо. Между жизнью и смертью, ведь Рюгуджи обязательно что-то скажет. И он говорит. — Коко ушел, — отдается звоном в ушах, и Инуи падает в его объятиях, потряхиваясь от слез. Слишком много эмоций и чувств, смешанных в колкий комок застревают в горле, отчего даже говорить сложно. Он бы порадовался, что его не убили, порадовался, что Кен жив, но всё то, что он успел надумать так накрывает его, что он не понимает, как неожиданно наступает истерика. Инуи слышал его слова после поцелуя, знал, что стоит обсудить это с Кеном, но ничего не сделал. Он думал, что лишь нагоняет своими тревожными мыслями, не так внимает речи, хоть и с языка в тот миг вырвалось грязное: «лжец». Сейшу еле перебирает слова, стараясь донести, что виноват в этом сам, что не уговорил его не уходить тогда, не так понял, что он имеет к этому самое что ни на есть прямое отношение. И Рюгуджи удерживает его, невзирая на дрожащие ноги, скомканный вид, ровным тоном убеждая парня в том, что это решение зависело только от Коконоя и никого больше.

***

Когда истерика спадает с лица Инуи, они проходят на кухню. Сейшу спешно достает аптечку, вороша её руками, пытаясь отрыть всё, что нужно, и как можно скорее. Только вот его нервно подрагивающие пальцы перехватывает рука гораздо больше и надежнее в своих действиях. Крепко сжимает, гладит костяшки. Сейшу поднимает взгляд на Кена, вопрошающий, боязно-взволнованный, ведь видит, какие удары потерпело его лицо. Он не спрашивает, подрались ли они, ему в первую очередь хочется оказать Рюгуджи хоть какую-то помощь, пусть и парень его останавливает. — Не беспокойся. Дошел же как-то с этим, так ещё и живой, — в свое оправдание и с ухмылкой чуть грустной произносит Кен. У Инуи будто бы снова на глазах слезы наворачиваются от бессилия. Он не уследил, не уберег их от этой ситуации, за что чувствует вину: в этот момент он просто сидел дома, даже не осознавая, что произойдет толком. Ему стоило пойти с ними, закрыть магазин вовсе на день, а то и два, ведь вдруг Майки готовился к их приходу в старый дом, вдруг напал бы на них, Инуи смог бы хоть чем-то помочь в этой ситуации, а так он остался в стороне от проблем, пусть и не уберегся от переживаний. Рюгуджи, поводив ладонью по его, нежно перешел на предплечье, успокаивающе оглаживая. Вот ситуация: он сидел весь избитый, в крови от побоев, что спадали на его лицо гематомами. Иногда шмыгал носом, чтобы не пугать юношу мрачно идущей из того кровью. Но плакал не он, а Инуи. — Не переживай. Он разберется, с чем хотел, а после обязательно вернется, — успокаивающе произнес Кен, глядя в глаза юноши. — Да он мог и с нами пережить это всё, почему ему так нужно уходить? — Потому что для нас его дела тоже предоставляют опасность. После этой фразы в комнате смолью повисло молчание, был слышен лишь шорох и треск перебираемых в коробке медикаментов коробок, бутылочек и блистеров от таблеток. Вскоре отыскав всё, уже в более спокойном расположении духа, Сейшу смог отобрать всё нужное и нежно прикладывал ватки с перекисями на раны, стараясь причинить минимум боли от дезинфекции и сосредоточиваясь на рассматривании лица Рюгуджи. Иногда сводя взгляд в глаза парня, он замечал тяжелый от ситуации взгляд, который не привык получать в обычное время, поэтому и избегал. Но в этом взгляде Дракена таилось что-то большее, чем тяжесть, что-то необратимо грустное и печальное, жаждущее выбраться наружу. — Сейшу… — произнес он тихо, чуть хрипло. Не исключен факт, что он кричал на Коко, тряс за плечи и старался заглянуть в самую душу, как только осознал, что он уходит от них, что собрал вещи заранее и сразу на выход. Инуи не хочет об этом думать. Не хочет думать и о том, что из-за Майки ушел и новоиспеченный его друг, а до того ушел и сам Сано, а такие события не могли не отразиться на Дракене. Ватка с перекисью находит всё новые раны, нежно и холодно прикладываясь к побоям под сосредоточенный взгляд Сейшу, однако взгляд на Рюгуджи в ответ на отклик он поднимает и изучающе ожидает продолжения фразы. — Знаешь, я уже очень давно… — Кен смотрит прямо, будто бы немигающим взглядом, читая каждый переполох мимики на его лице, рассматривая обеспокоенные глаза, что кажутся абсолютно безразличными в расслабленном состоянии, будущи очевидно заплаканными, проходясь взглядом полуприкрытых век по рубцам шрама, по приоткрытым пухлым губам… Трель телефонного звонка, заглушившая тишину в один миг, отвлекает Инуи, он бегло говорит, что сейчас ответит и убирает ватку в сторону, отвлекаясь от слов парня и прикладывая телефон к уху моментально, внимая каждому слову говорящего, ожидая услышать знакомый голос. Тишина, будто негласный вопрос, кто же первым скажет что-то, а после негромкое и беспокойное «алло?» от Сейшу. По ту сторону сбрасывают трубку, и Инуи разочарованно и огорченно вздыхает, ведь надежда, что Хаджиме позвонит ему, объяснится потухла, не успев и зажечься слабыми искрами фейерверков. Видя все те эмоции на лице Сейшу, его поднятые в напряжении брови и приоткрытые губы, в ожидании что-то сказать, Рюгуджи глубоко вздыхает, понимая, что сейчас не время и не место для тех слов, что он подбирал годами, для того самого заветного признания, что так часто лезло в голову, но никогда не проявляло себя на словах. Просто сейчас он почувствовал ту самую заботу напрямую, а не в виде оставленных записок, ведь Инуи ринулся помогать обрабатывать раны, хоть и Дракен мог сделать это и самостоятельно. На этом самом теплющемся чувстве эйфории, он хотел выдать ему всё: что давно влюблен, что думает о нём каждый день и далеко не как о друге, что смотрит на него так добро и нежно исходя не из дружеской заботы. Но он снова себя останавливает, держит все чувства в себе, потому что всё-таки обстановка совершенно не позволяет ему повести себя так эгоистично и нагнать на юношу ещё большие волнения, тем более, когда его дроглая робость посвящена не ему.

***

Может, оно и к лучшему прощаться со сладостными карамельными мечтами, пока они крупицами стекол не разбились об асфальт. Может, и к лучшему было поступить именно так: закончить всё в самом начале, чтобы не привязываться, не разузнать о человеке самую страшную истину, его суть. Это внушал себе Коко долгое время. Долгое время он думал, что так оно и лучше, главное, что Инуи в безопасности, хотя Хаджиме как подлый трус не посмотрел в его глаза, не попрощался с ним вовсе… Потому что страшнее всего было увидеть реакцию Инуи, страшнее всего было понять, каким будет его лицо во время разлуки, как он отреагирует. Ведь каким бы оно не было, Коко бы тосковал ещё больше. Будь оно грустным, он бы строил на затворах сознания совершенно другой мир, с более ярким и красочным исходом, будь оно безразличным, ушел бы ещё с большим отчаянием, зная, что расположить к себе Сейшу у него не вышло, более того, он окончательно испортил их отношения. И поэтому он решил не попрощаться, даже не взглянуть в последний раз. Именно посмотреть на Сейшу было так невыносимо тяжко и больно, что Коконой испугался ноши чужих эмоций по отношению к тому, что просто должен сделать, чтобы им троим было гораздо лучше.