Пустыня цветет

Я долго не решалась приступить к этим записям. Воспоминания, которые живо восстали перед мной после похорон, были также неподатливы, как травы, которые мы собирали на исходе лета. Но время усмирило их, как усмиряло жёсткие стебли, так что они лишь робко шуршали, когда мы перелистывали страницы гербариев. Прошел срок моего траура, хотя ничто не способно выдернуть тебя, пустившую крепкие корни, из моего сердца. Я смиренно берусь за перо. Все началось поздней ливийской весной 1967 года. Уже не припомнить, — почему я пустилась в это путешествие вместе с приятной супружеской парой Бардссонов. Кажется, Торхильдур предложила мне спрятаться от трудностей развода на побережье. И вот мы втроём мчимся мимо Средиземного моря, заглядывая во все античные руины, брошенные тут эллинами-завоевателями много веков назад. Пока супруги рассматривали остатки величественных колон, я часами блуждала среди благоухающих равнин. Именно тогда расцвела и окрепла моя любовь к ботанике, которая до той поры оставалась лишь одним из многочисленных способов скрасить будни домохозяйки. Многие цветы были мне незнакомы, а некоторые я раньше уже встречала в шведских садах. Вскоре я обзавелась лопатой и прессом для растений, поэтому чаще всего меня можно было застать по уши в земле где-нибудь на полянке с пурпурной геранью. Так, в изучении местной флоры, за обильными трапезами и экскурсиями, прошли две недели нашего отпуска. Главная моя находка обнаружилась лишь в последний день отдыха, когда упитанные чемоданы уже ожидали длительный перелет в Стокгольм. Торхильдур предложила напоследок съездить к морю, — мы залезли в машину и отправились в наше заключительное приключение. Лишённая своих привычных инструментов (они уже томились в багаже) я алчно рассматривала растительный мир, мысленно сравнивая себя с Танталом, который мог любоваться плодами, но не смел их вкусить. Мы свернули на прямую дорогу к морю, и я заметила, как на привычных маковых полях вспыхивают жёлтые зонтики. Я так громко крикнула Бьёрну остановить машину, что он едва не слетел с шоссе. Мы ехали ещё несколько мучительных минут, пока наконец он милостиво затормозил и выпустил меня к моим драгоценным цветам. Дома, в Швеции, я слушала гостевые лекции по ботанике, где милейшего вида ученая рассказывала про сокровище античного мира — сильфий. Глядя на жёлтые зонтики, — я ликовала, кажется, мне удалось найти что-то воистину волшебное. Ведь считалось, что растение было уничтожено ещё в древние времена из-за активного использования. Увы, все, что я могла унести с собой, — всего лишь несколько срезанных соцветий. К вечеру они уже немного завяли, но я бережно уложила их в пергамент и вложила в свой ботанический справочник, который трепетно прижимала к груди весь перелет, словно опасаясь, что мои дивные цветы исчезнут, как мираж в пустыне. Жизнь в столице завертелась, не было ни малейшего шанса вернуться в Ливию в этом году, чтобы продолжить исследования. Занятая дележкой стульев, котов и прочих радостей, нажитых за 15 лет брака, я даже не смогла сразу отправиться в Ботанический институт. Когда наконец я добралась до аудитории учёной, знакомой мне по лекциям, она вполне миролюбиво встретила меня и с интересом рассмотрела находки. Вопреки опасениям цветы послушно ожидали между страниц. Даже сейчас, спустя десятилетия, я с улыбкой вспоминаю бойкую и добродушную Вивиан, которая охотно посвящала мне часы своего времени после занятий. За неизменной сигаретой и чашкой кофе, мы обсуждали все, что я вычитывала у античных классиков про сильфий. Она не обнадеживала меня, — чтобы опознать растение одних соцветий было мало, — нужен корень, а лучше несколько. Но и не утверждала, что это невозможно. Этого было вполне достаточно, чтобы поддерживать интерес естествоиспытателя, разгоревшийся в моей груди. Спустя полгода наших разговоров, Вивиан пригласила необычную гостью. Высокая и улыбчивая женщина, с почти полностью седыми волосами, но удивительно молодым лицом, — сразу пришлась мне по душе. Лу Лёвенвольде — так представила ее Вивиан. Готова ехать со мной в новую экспедицию, если я готова ее взять с собой. Это было очень кстати, — одной, в мире чужих обычаев, без элементарного знания арабского, мне было бы неуютно. — Я почти ничего не знаю о ботанике, и не умею водить, — сразу заявила Лу, обезоруживающе улыбаясь, — но быстро учусь. Что ж, водить я прекрасно умела, а о ботанике, тогда, и сама имела очень смутное представление. Мы стали готовиться в дорогу, — коллекционировали все необходимое, — по большей мере ботанические справочники, которыми нас щедро одарила Вивиан. Лу действительно оказалась необычайно способной ученицей. Всего за пару месяцев она прочитала все труды, которые я едва осилила за полгода, удрученная необходимостью читать на французском или староанглийском, — шведских переводов, увы, было не так много. И, к тому же, постоянно рассказывала мне что-то новое. Знала ли я, что сильфий также называют «лазер»? Что у него чесночный вкус? Что он был дороже золота? Что из него делали драгоценную камедь? Или что его брал из казны Александр Македонский для оплаты военных походов? От этих историй у меня гудела голова. Мы собирались в моей новой крошечной квартирке и штудировали справочники до поздней ночи. Поглаживая, отвоеванного у бывшего мужа, кота и опустив голову на руку, я наблюдала, как неутомимая Лу что-то выписывает в блокнот, и любовалась ее седыми волосами, мерцающими в свете настольной лампы. Всего лишь за пару дней до отъезда, я узнала, что Лу благородных кровей и владеет целым поместьем. Она обмолвилась об этом непринужденно, будто с таким сталкиваешься каждый день. Ох, как же мне было неловко, ведь условия экспедиции часто бывали весьма экстремальными. Мне не приходило в голову, что я везу с собой утонченную аристократку. В эти дни я пыталась, будто невзначай, огласить все проблемы, с которыми сталкивается путешественник. Периодически спать в машине — ее это не пугало. Захолустные мотельчики без горячей воды — вполне подойдёт таким авантюристкам. Есть из пластиковой посуды, прямо на земле, в окружении гладиолусов и лягушек — что может быть лучше? В итоге, я смиренно приняла, что моя новая подруга не страшиться никаких сложностей, невзирая на свое происхождение. После этого меня ожидал ещё один удивительный факт, — оказывается у нее подрастал внук. Мне казалось, что она немногим старше меня самой, но Лу уже отпраздновала свое 50летие. Узнав это, я перестала бояться цифры «40», к которой медленно приближалась. Всё-таки после этого рубежа жизнь не превращалась в серую жвачку, — моя спутница служила тому ярчайшим примером. Наверное, иерархия наших отношений должна была смениться в свете открывшихся обстоятельств, но я уже привыкла считать Лу закадычной подругой, поэтому решила оставить все, как есть. Так мы, — я — в смешанных чувствах, она — пылая энтузиазмом, сели в самолёт, который должен быть отнести нас к мифическому сильфию. Наш мотель располагался в Шаххате, так теперь назывался античный полис Кирена, торговавший в древности сильфием. Но сейчас это было лишь небольшим поселение, живущим во многом за счет туристов и археологов, слетевшихся, чтобы прикоснуться к былому величию. В первую ночь я никак не могла уснуть, встревоженная предстоящей встречей с цветущими полями. В полумраке я слушала мелодию протекающего крана и нервную поступь за тонкой стеной. Лу тоже не спалось. На утро, расправившись с нехитрым завтраком, мы двинулись на восток от Кирены. Я стремилась поскорее добраться до земель, где уже встречала драгоценный сильфий, но Лу просила меня остановиться через каждые сто метров. Ее привлекали развалины, покинутые дома, заросли дикого люпина. Подчинившись ее страстному желанию рассмотреть все вокруг, я остановилась у древней колоннады, увитой плющом. Лу скрылась среди руин, я же, пользуясь случаем, принялась изучать растительный мир. За ноги мне цеплялся белый и розовый звёздчатый клевер, повсюду вспыхивали яркие головки пашенных гладиолусов, разных расцветок и размеров. Среди увитых мелкой розой и плющом колон я обнаружила старинный колодец. Его бортик лишь на несколько сантиметров выступал над землёй, так что я легла на живот, чтобы рассмотреть, что он скрывает. Удивительно, но на дне плескалась вода, то ли подземные воды, то ли дожди продолжали наполнять этот колодец, из которого пили ещё древние греки. Лу появилась из-за обезглавленной статуи, которая охраняла покой дремлющих развалин. Руки моей спутницы были покрыты царапинами, следами славной битвы с местным шиповником, а в волосах запутались юные листочки и розовые лепестки. Она приземлилась на живот около меня и тоже принялась вглядываться в прохладный полумрак. — Погляди, это же Венерин волос, — Лу указала на стенку колодца, где темно-зеленый папоротник карабкался к свету. Мы соприкоснулись плечами и сердце мое помчалось галопом. Тогда впервые я задумалась о природе своих чувств к этой неудержимой женщине. Я легонько коснулась пальцем багровой царапины на ее руке. Лу бросила на меня удивленный взгляд. — Нужно будет обработать спиртом, — только и смогла промямлить я. Лу лишь беззаботно хохотнула, если она и заметила мое смущение, то виду не подала. Наконец мы добрались до цветущих полей растений, которое уже привычно называли сильфием, хотя и не знали его истинную суть. Как ребенок, завидевший первый снег, Лу бросилась в жёлтые заросли, широко раскинув руки, она кружилась, сминая на своем пути зонтики, тянущиеся к солнцу. — Вот и наше сокровище, — воскликнула она, ласково поглаживая соцветия. Из кармана моя спутница достала нож и срезала зелёный стебель. Он сочился соком, который Лу тут же слизнула и протянула мне, не колеблясь, я последовала ее примеру. К моему громадному разочарованию вкус сильфия никак не походил на чесночный. Пару минут мне казалось, что я не сдержу слез, столько стараний впустую. — Не похож на чеснок, — выдохнула я. — Не похож, — подтвердила Лу, — но, подумай, только один из античных авторов указывает на чесночный вкус. Он вполне мог ошибаться. Мы должны попробовать добыть камедь и приготовить корень с уксусом, как указано в одном из рецептов. Ох, если бы не Лу, я бы точно сдалась ещё в первый день. Любая малейшая неудача приводила меня в дурное расположение духа, и лишь Лу, своим неиссякаемым энтузиазмом и оптимизмом, помогала мне двигаться дальше. До исхода дня мы резали и копали сильфий. Земля тут была неподатливая, и моя спина раскалывалась от длительной работы с лопатой. Лу, — напротив, трудилась радостно и буквально лучилась счастьем. Нагруженные охапками жёлтых цветов мы представляли любопытное зрелище, по крайней мере, по дороге от парковки до наших комнат, не было ни единого человека, который бы не заинтересовался двумя дамами, перепачканными землёй. Следующую неделю, пока сильфий подсыхал в прессе, мы мотались по округам Кирены в поисках человека, который мог бы поведать нам что-то о нашем загадочном растении. Как на зло, местные либо ничего не знали, либо совсем не говорили по-английски. Наконец, в крошечном баре, куда мы заглянули в поисках оранжада, нам встретился пастух, который немного прояснил ситуацию. — Яд, люди волдыри руки, скотина сразу умирала, — перевел нам бармен сбивчивую речь пастуха. Мы с Лу мрачно переглянулись, вспомнив, как беспечно лизали ядовитый сок и рвали жёсткие стебли голыми руками. К счастью, никто из нас так и не заболел, даже не заработал аллергическую реакцию. Я снова была разбита. Сильфий древних точно не был ядовит, это была душистая приправа и лекарство. Более того, в наших записях упоминалось, что скотина, взращённая на полях сильфия, особо ценилась, и такое мясо могли позволить себе лишь богатейшие люди. Лу не отказалось от исследования, но предложила сделать перерыв, чтобы собраться с мыслями и отдохнуть. Мы колесили по солнечной Ливии, где за каждым углом нас поджидали благоухающие поля и могучее Средиземное море. В один из дней мы блуждали по древней Кирене. Повсюду тут встречались пугливые археологи, прибывшие сюда, как и мы, в поисках древних сокровищ. Наш путь лежал к близлежащим скалам, где брал свое начало ручей Аполлона. Город возвели в честь этого красавца-бога, и тогда, как и ныне, этот ручеек утолял жажду местных и чужаков. Зная, как Лу упорно обыскивает каждый уголок развалин, чтобы отыскать хоть что-то имеющее археологическую ценность, я тайком купила три старинных медных монеты у щупленького парнишки, который приехал со студенческой группой из Франции. По его словам тут было немеряно таких монеток, но они не представляли никакой особой ценности. По крайней мере, он легко выменял их на несколько американских долларов. Я преподнесла Лу свой подарок, когда мы вошли в пещеру, где брал свое начало ручей. Пришлось соврать, что я нашла их пока она болтала с археологами, — ценность для нее представляли лишь добытые клады, а не выкупленные. Она с радостью приняла монеты, хоть и немного расстроилась, что ей так ничего и не удалось отыскать. Сумрак и прохлада внутри пещеры поразили нас, привыкших к яркому солнцу. Ручеек умиротворяюще журчал, мы опустились на влажный пол пещеры и испили свежей воды, зачерпывая ладонями. Место это казалось нам торжественным святилищем, я бы ничуть не удивилась, если бы из влажного полумрака к нам вышел сам Аполлон или другое божество. Лу предложила бросить монетки на счастье и мы зачарованно наблюдали, как их поглотила темная вода. — Христина, как чудесно, что мы оказались здесь! Спасибо тебе, что взяла меня с собой, — прошептала Лу так тихо, что я едва различала её голос. Она приобняла меня за плечи и коснулась поцелуем уголка губ. Совершенно целомудренное касание, от нее исходил запах родниковой воды. Я оцепенела, хоть сердце мое трепетало в ожидании. Но Лу уже поднялась, оставив меня гадать был ли это порыв, вдохновленный святостью пещеры, или она в самом деле хотела поцеловать меня. Мысленно я ругала себя, что не притянула Лу к себе, не дала понять, как ценен был этот момент. Но время было упущено, мы уже покинули пещеру и спускались в город. В подруге я не наблюдала ни замешательства, ни смущения, она собирала букет из люцерны и тордилиума, перемежёвывая цветы неизвестными мне травами. Я же понуро плелась за ней, нескладно отвечая на вопросы.