Пустыня цветет

Следующий день мы провели в мотеле, так как ждали гостей. Лу познакомилась с очаровательным профессором археологии, и он обещал заехать на обед. Подруга искренно верила, что он сможет рассказать нам что-то ценное для нашего исследования. Впервые за долгое время я смогла подольше поваляться в кровати, обычно мы пытались уезжать рано утром, чтобы насладиться утренним солнцем, блуждающим по цветочным полям. Наконец у меня появилась возможность как следует подумать обо всем, что случилось за это время. Поцелуй Лу пробудил во мне мысли, которые я доселе отчаянно гнала прочь. Конечно, в те времена в Швеции однополым парам было чуть сложнее, чем сейчас. Но не могу сказать, что такие случаи не встречались или что люди особенно скрывались. Все-таки сексуальная революция раскрепостила нас, и мы гораздо проще относились к тем формам любви, от которых презрительно отворачивались наши родители. Да и едва ли я бы изумила общественность больше, чем, когда отправилась на край света в поисках мифического растения. Мне было сложно принять этот факт для себя самой. Все-таки я прожила в браке с мужчиной 15 лет, и была довольно-таки страстной любовницей, пока наши отношения с мужем окончательно не испортились. До Зигфрида я встречалась с разными юношами, и никогда не засматривалась на женщин. Единственный случай, который я смогла припомнить, это пьяные поцелуи со школьной подругой Марией. Тогда мы стащили у её отца малиновую настойку, и целовались на чердаке заброшенного коттеджа, опьяненные юностью и крепостью спирта. Но на этом мой опыт заканчивался, что-то подсказывало, что почти любая девчонка могла похвастаться такой историей. Я часто восхищалась разными людьми, будь то мужчины или женщины. Меня влекло к пожилому соседу музыканту, который играл на пяти музыкальных инструментах и умел так рассказать о звуке, что замирало сердце. Влекло к Вивиан, которая своей образованностью могла тягаться с любым академиком. Но мое чувство к Лу было другой природы, да, она восхищала меня своей целеустремленностью и непосредственностью, любовью к жизни и окружающему миру, но к этому примешивалось что-то еще, что-то телесное, что заставляло меня вспыхивать каждый раз, когда мы случайно касались друг друга. Я бы не назвала её красивой в привычном смысле слова, но правильность черт и совершенство фигуры еще не все. Сила и харизма лучились из этой женщины, заставляя меня желать её, как никого ранее. Я любовалась её лунной сединой и гусиными лапками вокруг глаз, эти приметы старости не портили мою Лу, а всего лишь доказывали, что она живая, что она — сама жизнь. Усевшись на подоконник и закурив, я вспоминала наш робкий поцелуй в пещере и понимала, что хочу сознаться ей во всем. Отцветающие касатики под окном твердили, как скоротечно время, ведь еще неделю назад они стояли гордо подняв свои белоснежные головки, а сейчас уже сохли под палящим солнцем. Но я боялась отпугнуть её, потерять друга, не приобретя ничего взамен. На самом деле, я даже не знала есть ли у нее муж, Лу никогда не упоминала о нем, а я боялась спросить, чтобы не услышать ответ, разбивающий сердце. Кое-как совладав с душем, который норовил закалить меня, меняя температуру от ледяной до кипящей в считанные секунды, я привела себя в порядок, и спустилась позавтракать. Лу не было видно, но зато было очень хорошо слышно, — она отдавала приказы официанту по поводу обеда с профессором. Столик, за которым мы обычно сидели, был накрыт новой скатертью и украшен пестрым букетом из местных цветов, — видно, — приготовления были в самом разгаре. Профессор явился точно вовремя, — похожий на толстого кота, он расточал похвалу Лу, еде, приготовленной под её чутким руководством (до сих пор поражаюсь, как ей удалось заставить местного повара соорудить нечто подобное) и иногда даже мне. О местных раскопках он отзывался в том смысле, что все уже было испорчено предшественниками. Я вообще подозреваю, что это общее место всех ученых. Помнится, Вивиан выражалась в том же духе про исследования флоры Мадагаскара, — мол предыдущие ботаники, что не вытоптали, то выдернули с корнем. Про сильфий профессор Ионеску знал больше любого встреченного нами ливийца. Но мы, увы, не смогли извлечь из его пламенной лекции ничего нового, — все уже было нами прочитано. Зато он предложил нам пораспрашивать в местных музеях о монетах с сильфием. Из-за высокой ценности и популярности, древние часто чеканили его, — за эту идею мы ухватились с энтузиазмом. Напоследок Ионеску подарил нам бутылку игристого вина и посоветовал навестить «сумасшедшую англичанку», — как он выразился. Старушка приехала в Ливию десять лет назад и занималась местной флорой. Правда, в чем, собственно, заключалось её безумие мы так и не уяснили. Встреча с профессором открыла нам с Лу новые пути поисков, которые мы уже и не чаяли отыскать. Во-первых, — изображение на монете можно будет сравнить с цветоносами, во-вторых, — англичанка может знать что-то неизвестное нам. Вечером Лу постучалась ко мне в комнату, — она несла в руках подаренную бутылку и два пластиковых стакана, а подмышкой зажимала небольшой кулёк. На её шее я заметила кулон, сделанный из подаренной монеты, сестры тех двух, что мы утопили в ручье Аполлона. — Спасибо за подарок. У меня для тебя тоже кое-что есть — Лу коснулась монеты на шее и протянула мне сверток. Пока я разрывала пергаментную бумагу, она разливала вино по стаканчикам. — Какая красота! Ты сама это вышила? — воскликнула я, извлекая длинную белую блузу, расшитую различными цветами. — Да, мне показалось, что это лучше букетов, которые так быстро увядают, — посмотри, — тут сильфий, — она указала на окантовку ворота, — а тут магнолии и герани. Я нарядилась, но не могла рассмотреть себя, как следует, поскольку в нашем мотеле не водилось крупных зеркал. Тогда Лу надела блузу и крутилась перед мной, изображая модель. Длинные волосы, заплетённые в косы, она уложила вокруг головы, на загоревшей коже сверкал амулет-монетка. Мы хохотали и пили вино. Именно такой я навсегда запомнила её. На следующий день мы отправились на поиски «сумасшедшей англичанки». Это обещал быть трудный путь, — профессор объяснил нам где она живет, но лишь в общих чертах, а картам тут нельзя было доверять, — они вечно что-то не договаривали. Проселочная дорога пылила под колесами машины, мы забрались уже далеко от трассы в поисках поместья англичанки. Я очень волновалась, что мы застрянем тут, не в состоянии позвать подмогу, но Лу убеждала меня отложить волнение до того момента, когда что-нибудь уже произойдет. Наконец у обочины нам встретились мальчишки, пасущие коз, они не говорили по-английски, но узнали имя англичанки, и указали куда нам ехать. Лу одарила их баночками колы из наших скудных запасов, игнорируя мой осуждающий взгляд. Через несколько часов блужданий, когда мы уже окончательно утратили надежду, за платановой рощей показался двухэтажный домик. Я сразу поняла, что это именно то, что мы искали. Сад, разбитый вокруг дома, не походил ни на один из тех, что мы видели в Ливии. Все утопало в розах всех форм и расцветок, по дому ползли мощные стебли фиолетовой глицинии, а нежные герани и белые флоксы обрамляли ярко-зеленый газон. Одним словом, — это был совершенно британский сад. Мы бросили машину на обочине и вошли через скрипящую калитку. Двор пустовал, но хранил следы своей хозяйки — на лавочке лежало начатое вязание, желтая лейка и крошечная лопатка ютились около живой изгороди, одинокая перчатка валялась на газоне. Лу стучала в дверь и звала, но никто не отозвался, так что мы сели по соседству с недовязанным носком и принялись ждать. — Давай я сделаю тебе прическу? — внезапно спросила моя подруга. Даже когда мы с мужем выбирались в ресторан или театр, — я ограничивалась простым хвостом, а уж тем более в экспедиции стремилась собирать волосы, чтобы они не мешали. Но я покорно опустилась на землю возле её колен, так чтобы Лу было удобнее. Она аккуратно перебирала пряди, пытаясь расчесать их пальцами, от этого было щекотно, и я дергалась, мешая ей работать. В моей груди разливалось тепло, нежные касания заставляли дыхание сбиваться, так что я даже сразу не заметила, как калитка приоткрылась и в сад вошла пожилая женщина. — Миссис Дэвис, простите, что мы самовольно ворвались в ваш сад, — я поднялась навстречу хозяйке. Она внимательно рассмотрела нас, немного задержалась взглядом на розе в руках у Лу, — та хотела украсить мои волосы. — Проходите мои милые, вы откуда? — на лице миссис Дэвис расцвела благодушная улыбка, кажется, её не разозлило вмешательство в её личную жизнь и сад. Вскоре мы уже рассказывали хозяйке о цели нашего путешествия за чашкой чая. Она воодушевленно кивала, когда мы рассказывали о своих достижениях, и удрученно качала головой, когда касались неудач. Оказывается, многие путешественники уже приходили к ней с теми же вопросами, но никто пока так и не смог найти сильфий или доказать, что жёлтые зонтики это и есть драгоценная античная приправа. Миссис Дэвис позволила нам искать все необходимые сведенья в собственной библиотеке. Но до этого мы выслушали историю её жизни. Оказывается, она делала мёд, лучший во всей Ливии. По крайней мере так считал сам король, который закупал это лакомство только у нее. После долгих дождливых лет в Британии, миссис Дэвис наслаждалась теплым климатом и благоухающими зарослями вереска, над которыми кружились её пчелы, — возвращаться назад она не планировала. Единственное, что омрачняло жизнь — недоброжелательные соседи. Старушка жаловалась, что они пускают лошадей пастись на её поля. Ни она, ни единственный ливийский слуга, не могли справиться с этим вредительством. — Ты бы смогла остаться тут навсегда? — спросила меня Лу, когда мы перебирали пыльные тома в библиотеке. — Одна с ливийским слугой и злыми соседями, — точно нет, хотя… — я указала рукой на сад, — выглядит это место волшебно, да и климат позволяет выращивать такие растения, которые даже не снились шведским садоводам. — А со мной? — внезапно спросила Лу. Я ожидала увидеть в её глазах смех, но она говорила серьезно. Страх пульсировал в моих венах, но еще больше меня страшило, что снова будет упущен момент. Тогда, сблизив наши лица, я коснулась её губ. Лу не отпрянула, мы так и стояли в полумраке библиотеки, перемежая поцелуи признаниями, забыв о времени и хозяйке, которая ожидала нашего возвращения в столовой. Нам так и не удалось обнаружить ничего стоящего в собрании «сумасшедшей англичанки», но на обратном пути я чувствовала себя счастливейшим человеком во всей Ливии. Мы ехали в дружелюбном молчании, изредка обмениваясь нежными взглядами, на коленях у Лу разлягся крошечный котенок, которого она обнаружила в зарослях. У звереныша не было одного глаза, он был тощим и грязным, но такой была моя сердечная подруга — даже в самом уродливом ей виднелась красота. Часто бывало, что она собирала на побережье стеклышки, отполированные морем, или битые ракушки. Ненужный хлам — на мой взгляд, но Лу считала это драгоценностями. И стоило мне послушать, как она описывает свои сокровища, как происходило невероятное, — стекло сияло будто украшения самой царицы Савской, а щербинки на ракушках расцветали чудесным узором. Я и сейчас храню музыку ветра, собранную из таких находок. Иногда я слышу тихий перезвон на рассвете, когда ветер еще не проснулся, и мне кажется, что это Лу наигрывает печальный мотив. Я постарела и больше не боюсь призраков. Не помню, как мы после перевезли Инжирчика (так мы нарекли своего котенка) в Швецию. Кажется, никто нас ни о чем не спрашивал. Вряд ли такое возможно теперь. В прошлом году мои племянники пытались вывезти своего попугая в США, но так и не смогли собрать необходимые документы. Теперь эта птица уничтожает мои растения и гоняет Рыжика, праправнука Инжирчика. Вот и сейчас, пока я пишу эти записки, он недовольно кряхтит, отрывая листья у комнатного лимона. Да, это было другое время, ведь и коробки с непонятными травами мы увезли не встретив никакого сопротивления. Но я бы не хотела превращать этот рассказ в старческое ворчание.