Рейх: от рассвета до заката.

      Я долго думал, как начать своё повествование. Хотел начать как-нибудь по особенному, но всё же решил начать его как любые мемуары, которые пишут люди моего возраста — с моего рождения и семьи. Но перед этим я бы хотел признаться, что на своём жизненном пути я совершил много ошибок, и беру на себя часть ответственности за трагедию, произошедшую в 81-м году. Не знаю, как остальные мои соратники, но лично я готов признать, что конкретно мои действия привели к невероятным проблемам для миллионов немцев, и я понимаю, что меня они никогда не простят за произошедшее. Пусть другие говорят, что у нас не было иного выхода, и что в катастрофе виноваты враги Нойгештальтунга, и вообще конец был неизбежен, так как не было людей, которые могли бы сохранить Рейх на плаву, но я готов с этим поспорить. Такой человек был, и звали его, прости Господи, Альберт Шпеер. Нам всем, каждому, когда-то в начале шестидесятых, нужно было его поддержать. Это был единственный человек, который мог бы повернуть Германию вспять и оттащить её от края пропасти, в которую она неизбежно катилась последние десятилетия. Но все мы слишком поздно это поняли, и теперь все вместе жалеем о случившимся. А о том, как мы до этого докатились, и о моей роли в жизни Рейха, я расскажу ниже.

***

      И так, я родился в 1924 году неподалёку от Штутгарта, в деревне Графенберг. Эта деревня — прекрасное место, в которое я по-прежнему приезжаю с огромным удовольствием. Мой отец, ветеран Первой Мировой, как и моя мать, и как все мои предки, были фермерами и жили в этой деревне чуть ли не веками. И если бы не мой отец, который был очень мудрым человеком и понимал, что делать мне в деревне нечего (потому и твердил мне и братьям всё детство, что в будущем мне следует переехать в город), я бы тоже всю свою жизнь провёл бы в Графенберге. Я был средним ребёнком в семье. Мой старший брат, Ганс, был на четыре года меня старше, а младший, Курт, — на четыре младше.       Наша семья жила в неплохом достатке, а экономический кризис начала 30-х годов как по нам, так и по всему юго-западу ударил не так сильно, как по остальной Германии. Отец, ветеран Первой Мировой, однако же, за страну крайне переживал, пусть кризис его и не касался. Однажды он, узнав слухи о том, что в Штутгарте закрыли из-за кризиса какой-то завод, бросил всё и поехал в город раздавать голодным уволенным рабочим еду. Но несмотря на то, что отец был патриотом своей страны, невероятно любил немецкий народ, и его сильно мучило поражение и падение Второго Рейха, когда стали распространяться вести о набирающей популярность НСДАП, он почувствовал к ней некоторое отторжение.       «Мутные они какие-то. Они хотят воевать, и они снова утопят страну в крови, как пятнадцать лет назад.» — сказал он как-то, когда к нам в дом пришла газета, где рассказывалось об итогах выборов 1933 года. Тогда меня это особенно не волновало, ведь я ничего в этом не понимал, но всё же Новая Власть давала о себе знать: мой одноклассник-еврей вместе с семьёй в один прекрасный день уехал в неизвестном направлении, в деревне поползли слухи о подавлении каких-то социалистических ячеек в Штутгарте и о том, что в нескольких десятках километров от нас строится какая-то «очень большая тюрьма», а когда я поступил в среднюю школу, которая находилась в небольшом городке Метцтинген, располагавшимся по соседству с Графенбергом, меня пригласили в новую государственную молодёжную организацию — Гитлерюгенд. Тогда мне, как и большей части класса, казалось заманчивой идеей вступление в эту организацию, тем более, что это обеспечивало участие в различных интересных событиях, в виде походов по лесам и поездок в летние лагеря под звуки нацистских маршей и возгласы «Хайль Гитлер».       Через несколько лет в этом же городке появились отделения спецслужб Рейха: шар СС Метцтинген и Метцтингенское отделение Гестапо. Нам строго-настрого было запрещено подходить к зданиям, в которых расположились эти службы. И если на здании первой службы висела надпись «НЕ ПОДХОДИТЬ — ОТКРОЕМ ОГОНЬ», то к зданию Гестапо, видимо, кто-то всё-таки приближался, учитывая, что вскоре по округе поползли слухи о том, что из подвалов здания периодически доносятся крики.       Несмотря на это, я и не заметил, как за годы обучения в средней школе я стал убеждённым национал-социалистом: я стал искренне верить в могущество немецкой расы, ненавидел евреев и коммунистов, считал фюрера великим человеком, который приведёт Германию к светлому будущему. Уже тогда я понял, что хочу всю жизнь посвятить служению своему немецкому народу, Рейху и фюреру.       Мою веру в национал-социализм не поколебало даже то, когда в октябре 38-го Ганса отправили служить в Вермахт на два года. Наоборот, когда родители рыдали, мы с Куртом гордились братом и с нетерпением ждали, когда сами сможем попасть в армию (хотя, Курт туда особенно не стремился).       Примерно в то же время меня перевели в старшее отделение Гитлерюгенда, где во мне разглядели лидерские качества, и официально назначили шарфюрером Гитлерюгенда — главой Графенбергской ячейки, что было крайне неожиданно, так как я был в ней самым молодым. Честно говоря, я долго отпирался, так как чувствовал себя немного неловко от того, что мне придётся командовать старшеклассниками. И пусть на словах я был командиром ячейки и носил погоны шарфюрера, командовал всеми всё равно представитель местной ячейки «взрослой» НСДАП. Мой отец, кстати, к тому времени сильно поменял свои взгляды и не препятствовал моей деятельности, а наоборот, был очень горд тем, что я достиг таких высот.       Наша ячейка занималась активной физической подготовкой, мы слушали радиопередачи с речами Геббельса, а также читали газеты, в которых всё чаще писалось о территориальных присоединениях к Рейху. В это же время у нашей семьи огромными темпами выросла урожайность и поголовье скота, как и продажи продукции. Всё было достаточно лучезарно…

Пока не началась война.

      Оставался всего месяц до возвращения Ганса со службы, как начался Второй Вельткриг. Вначале вся наша семья была немного встревожена происходящим, опасаясь за судьбу Ганса и всего Рейха. Отец опасался повторения ситуации Первого Вельткрига, войны Германии на два фронта. Однако для нас было большим облегчением получить письмо от брата, которое пришло к нам из Варшавы в середине октября. Оказалось, он прошёл специальные курсы, и теперь он — механик-водитель Pz.Kpfw. II. В письме хвастал, что его танк за всю кампанию подбил восемь польских танков и четыре орудия. Писал, что очень скучает, но готов служить и дальше, если Рейх его к тому обяжет. В конверте с письмом была маленькая черно-белая фотография — экипаж танка Ганса, за ними сам танк, и всё это на фоне полуразрушенного здания.       Письма Ганс писал из приобретаемых Рейхом территорий: из Польши, затем из Дании, а летом 40-го года в Графенберг пришло письмо прямиком из Парижа. Все, в особенности отец, были невероятно рады этому триумфу Рейха, и вся деревня по случаю капитуляции Франции устроила пир с обильным количеством местного вина. Кстати, именно в тот день я, с разрешения отца, впервые попробовал спиртное. Насколько я помню, мне оно не очень понравилось.       И тогда всем казалось, что вот-вот произойдёт высадка на британские острова и война закончится, но нет. Сначала долгое время Ганс писал нам письма о том, как он стоит со своим танком на берегу Ла-Манша, над которым пролетают немецкие бомбардировщики, но затем его танковую дивизию начали хаотично перемещать по Европе. В конечном итоге, весной 1941-го он оказался в южной части Австрии с новым экипажем в должности командира танка — планировался удар по Югославии. И он произошёл невероятно быстро — Югославия пала за неделю, а вскоре за ней и Греция.       А затем дивизию Ганса, которую начали срочно пополнять средними танками Pz.Kpfw IV, переправили в Польшу. Мы все понимали, что это значит — скоро начнётся война с Советским Союзом. В это же время риторика Геббельса и Фюрера по отношению к этой стране становилась всё более и более радикальной, что подтверждало наши мысли.       И 22 июня 1941-го, мы с нашей ячейкой ГЮ, глядя на карту мира, немного тревожились по поводу начавшейся войны. Я помню, как один четырнадцатилетний парень из нашей ячейки сказал тогда: «Россия такая большая…как мы её сможем покорить?».       Какими же пророческими были его слова… Но тогда я, чтобы не раздувать у остальных ещё большее беспокойство, сказал что-то в духе: «Фюрер со всем справится. Рейх в любом случае победит. Мы, арийцы, покорили всю Европу, хотя в это мало кто мог поверить. Я вижу в ваших глазах тревогу, но точно такую же тревогу я видел в ваших глазах, когда началась война с Польшей и Францией. И что же? Рейх разбил своих врагов. С унтерменшами будет ещё проще.»       И казалось, что действительно было проще. Уже через две с лишним недели с начала войны к нам пришло новое письмо от брата, который за свои успехи в кампаниях в Европе стал командиром танкового взвода (это 4 танка, между прочим!). Письмо пришло из Минска — столицы бывшей части СССР, именуемой Беларусью.       По слухам, после победы над СССР, он, как и все участвующие в кампании, получат участок земли в России и несколько рабов из местного населения. Ещё он рассказывал про то, как они быстро окружили огромную группировку советских войск, загнав их в болота, и про то, как русским нечем отстреливаться и сопротивляться танковой лавине, которая на них идёт. Около четверти его письма занимало описание боя, в который вступило его соединение, и рассказ о том, как он на полной скорости давил советскую пехоту. Пусть мне и не было жалко этих русских, я не ожидал от брата такой кровожадности. В ответе ему я аккуратно попытался спросить его, кем он видит себя после войны.       В следующем его письме, пришедшем в августе из Смоленска, был ответ на вопрос. Он всё ещё находился в раздумьях, но уже походил к решению остаться в армии и после войны. В прочем, я так и думал — судя по всему, война его сильно изменила, как и его взгляды, что стали ещё более радикальными.       Следующее письмо пришло в первых числах октября — огромными буквами в его начале было написано «МЫ В МОСКВЕ!!!». В тексте было сказано, что советский генсек Бухарин бежал из города и…исчез. Никто не знает, где он — даже личный полк его охраны, не успевший эвакуироваться на восток, по слухам, не располагает информацией о его местоположении. И снова письмо было залито описанием жестоких боёв, которые становились всё более мрачными и кровавыми.       Следующее, и последнее его письмо с востока пришло из города Горький в конце ноября. Он жаловался на отвратительные погодные условия в последние месяцы (в октябре — бесконечные дожди и размокшие дороги, в ноябре — серьёзные морозы) и плохие дороги, но пишет, что с сопротивлением покончено. Они встречают на своём пути брошенные советские танки и грузовики, оставшиеся без горючего, и полностью деморализованных советских солдат, которые завидев наши танки стреляют себе в голову, чтобы не попадать в плен, и их тела Ганс давит гусеницами своего танка.       А первого декабря на первой полосе всех газет Рейха были слова «СОВЕТСКАЯ РОССИЯ ПАЛА — ЕЩЁ ОДНА ПОБЕДА ФАТЕРЛЯНДА!». На обломках западной России установили Рейхскомиссариаты — автономные административные образования во главе с военно-гражданскими администрациями. Тогда мы услышали названия «Генерал-губернаторство» (бывш. Польша), «Остланд», «Украина», «Кавказиен», «Московия». В тот день фюрер, я помню, выступил с яркой речью, заявляя о том, что Рейх победил своего злейшего врага и теперь в мире нет сил, которые могли бы ему помешать установить мировое господство.       Это звучало воодушевляюще, но всё же хотелось, чтобы Ганс хоть ненадолго вернулся домой. А тем временем моё совершеннолетие всё более приближалось, а значит и возможный призыв в армию. К тому моменту, начитавшись кровожадных писем от брата, у меня уже не было того детского желания пойти в армию и стать героем, как в тридцать восьмом. Втайне я очень хотел, чтобы война закончилась как можно быстрее, чтобы к моменту призыва меня не могли бы послать на фронт. Сейчас я признаюсь, что боялся. Но тогда я, естественно, никому этого не мог сказать, и все вокруг верили, что я очень хочу воевать за Германию.       Так продолжалось много месяцев. День, когда мне должно было исполниться восемнадцать лет — четырнадцатое сентября 1942 года, всё приближался, а война всё никак не заканчивалась. Боевые действия велись лишь где-то в глубинах Африки, на Ла-Манше и в небе над Англией. «Как хорошо, — думали все мы, — что Ганса не послали в Конго.»       Но затем, в мае сорок второго, на полосах газет вновь появились сводки с фронтов. В них начали звучать названия городов «Бристоль», «Дувр», затем «Оксфорд», и, наконец, «Лондон». Началась операция по высадке в Великобританию, куда отправили и Ганса, который рассказывал в своих письмах про свой безудержный карьерный рост, и о том, какие зверства для этого роста приходится совершать. Я очень переживал, что операция затянется, и что меня отправят на мясорубку на Туманном Альбионе.       К счастью, всё закончилось уже к августу — за месяц до моего совершеннолетия Англия сдалась. Небольшой немецкий гарнизон остался стоять в Корнуолле; от Великобритании отделились Шотландия и Уэльс (которые, в прочем, не совсем поддерживали Рейх, трясясь в страхе от возможного вторжения); Ирландия, наш союзник, захватила Белфаст; в Англии начало работу коллаборационистское правительство.       Тогда же прекратились боевые действия в Африке — итальянцы получили под свой контроль часть Северной Африки от восточной части Алжира до Ливии, а также Восточную Африку от Египта до Сомалиленда. Испания заполучила западную часть Алжира, а также небольшие колонии в Экваториальной Африке и Марокко. Рейх же получил огромные пространства центральной и южной части Африки — от Конго до Мадагаскара, на которых были установлены Рейхскомиссариаты Остафрика, Сюдвестафрика, Центральафрика и Мадагаскар. Остатки армии так называемой «Свободной Франции» во главе с каким-то генералом бежали в Западную Африку, где его правительство вскоре и почти полностью рухнуло от бесконечных бомбардировок с нашей стороны и гнева местного населения. На юге же осталось последнее цивилизованное независимое государство — Южная Африка, провозгласившая себя нейтральной.       Последними сводками, что ещё продолжали приходить с войны были доклады с Тихого океана, на котором союзная Рейху Японская Империя, будем честны, терпела поражение за поражением от США — Сионистских Штатов Америки, как их называла наша пресса.       Но пока я копал лопатой землю в трудовом лагере в рамках полугодовой трудовой повинности, предшествовавшей военному призыву, Рейх разрабатывал мощнейшее оружие. В прочем, об этом позже.       В марте 1943 я приступил к службе в военной части, которая, к огромному счастью, располагалась в не самом плохом месте Рейха — в РК Остланд, в местности, что местные называли «Латвия». Мы квартировались в тихом переименованном на немецкий манер городке Либау на берегу Балтики. Тогда я видел своими глазами всё происходившее на «жизненном пространстве», за которое так упорно воевал мой брат.       В городе насаживался немецкий язык. Все таблички, указатели, вывески, меню в ресторанах — всё было на немецком и только на немецком. Латышский и русский выводились из обихода. Жителям Либау, прожившим в Рейхе уже почти полтора года, по-прежнему было тяжело использовать только чуждое им наречие. Но это было самое малое из затруднений в их жизни.       Дети туземцев больше не могли получить нормальное образование — это запрещалось законами. Самим туземцам запрещалось выезжать из города без специального разрешения от гауляйтера. Другое дело, что их могли выгнать из их квартиры, заселить туда немецких «колонистов», а выселенных отправить, в лучшем случае, в село неподалёку от города — в крепостные в загородный дом какому-нибудь офицеру вермахта. Но чаще всего их путь заканчивался во Франкфурте или в Лейпциге на заводах «IG Farben» или «Siemens». В худшем же случае речь шла о концентрационных трудовых лагерях. Еврейская община города, как я узнал, прекратила своё существование уже к весне сорок второго года — их всех, как сказали, «увезли на новые территории расселения», но все понимали, какая участь им была уготована.       Но, смотря из сегодняшнего дня, понимаешь — самое страшное было в том, что все эти ужасы мы поддерживали. Нам настолько сильно вдолбили в голову, что прибалты, славяне и евреи — нелюди, что мы равнодушно смотрели на то, как СС-овцы расстреливают нескольких местных за то, что они отказались уступить «хозяевам» столик в кафе. Сейчас задумываешься — как так? Как мы позволили себе так изменить и исказить себя этой бесчеловечной идеологии? Как нас убедила пропаганда, и каким образом мы сами убедили себя в том, что люди, точно такие же, как и мы — ниже, чем мы? Но тогда я, понятное дело, не задавал, да и не мог задать себе таких вопросов.       Во время службы я подметил одну интересную деталь — намёки на то, что произойдёт спустя двадцать нет, начали проявляться уже тогда, в далёком сорок третьем. Гарнизон Либау негласно "разделился". Он состоял из срочников, таких, как я; ветеранов русской кампании; а также небольшого отряда СС.       Ветераны нас не очень любили, от них веяло превосходством, так как они прошли войну, а мы нет. При этом они сами жаловались, что командование не дало им нормально «повоевать с унтерменшами», оставив их на третий день войны в этом городке, в то время как их товарищи маршировали по улицам Ленинграда Браухичштадта. Мы в ответ не очень любили ветеранов за их высокомерие, но на фоне нашей нелюбви к СС, конфликтов с вермахтом у нас, считай, и не было. Эти подозревали каждого в поддержке большевиков, в каждом местном видели партизана, а также хвастались всем остальным своей полностью немецкой родословной, требуя у тебя, если ты им не понравился, доказать, что ты — не еврей.       Так неделя за неделей и месяц за месяцем продолжалась военная служба. Честно говоря, в тот момент я пребывал в некоторой растерянности — я не знал, куда я пойду после армии. Увидев службу такой, какая она есть — рутинной, во многом скучной, а иногда и жестокой, оставаться служить в армии уже не хотелось.       Остаться в Графенберге? При всей любви к своей деревне, оставаться там на всю жизнь мне не хотелось. Пойти учиться? Но это дорого стоит, да и если поступать, то куда? На кого? На экономиста, чтобы навечно застрять на должности секретаря второго заместителя директора Штутгартского завода Siemens? Ещё лучше. А что если…вступить в партию?       Эта мысль меня как будто ударила током. Вступить в партию, затем пойти учиться в Высшую Партийную школу, а потом сделать карьеру во властных структурах! «Ведь фюрер тоже живой человек и не вечен, не правда ли? Кто-то же должен прийти ему на замену...» — эта мысль стремительно промелькнула в моей голове, а после я её сильно испугался — за такие мысли по головке не погладят. Потом я несколько часов ругал себя, прокручивая мысль: «Да как ты смеешь думать о подобном?», но, тем не менее, мысль о партийной карьере не выходила у меня из головы.