Мандариновые косточки

- Приятного аппетита, Пак Чимин! – раздался очередной раз звонкий голос Чонгука, который раздваивался в ушах Пака и резал слух. - Вообще-то он тебе сонбэ, Гуки, будь уважительнее. – ответил ему Мин, сухо. Сам же пожирал взглядом Чимина, который не моргая пялился на Чона. Напряжение что было между двумя мужчинами, сейчас переросло и обхватило в себя и третьего, который сам добровольно на это подписался. «Чон Чонгук слишком блять чертовски красив», проговаривал про себя Чимин, наверно уже сотый раз, не сводя глаз с парня, который увлеченно поедал обед. К нему хотелось прикоснуться, чтобы убедиться в его реальности , ведь не могут мужчины быть такими красивыми, привлекательными, сексуальными, черт его возьми, он же не ангел красоты с небес спустившийся, в конце-то концов… Ощутив на себе прожигающий взгляд старшего, Чимин наконец отвлекся от Чонгука и опустил взгляд на тарелку перед собой, в которой безнадежно остывал обед. Вновь непонятное чувство вины. Чимину хотелось прижаться к Юнги и дать почувствовать тепло, ему, и себе в первую очередь. Паку казалось будто этот новый знакомый на самом деле дьявол во плоти, поэтому настолько красив и привлекателен, что давит на Чимина своей красотой и необъяснимо сильной энергетикой, так, что тот чувствует себя ничтожно крохотным рядом с Чоном. Чонгука хотелось, страшно сильно, и сила этого желания пугала Пака, ведь это не человеческие чувства, из-за них можно потерять контроль над собой и всем происходящим. Итоги могут быть достаточно грустными, и Пак это прекрасно понимал, но ничего не мог сделать с тягой к этому парню. «Только устроился, а уже все давит и бесит..», думал про себя Чимин, от того что чувствовал себя меж двух огней, а тот что синий, был Чонгук, который обжег бы в пепел, без раздумий и сожалений. - Сонбэ, а сколько вы уже здесь работаете, мы вроде не пересекались раннее – спросил Чон, прервав тишину и подняв свои угольно темные глаза на Чимина, после заметив как дрожит нижняя губа парня, Чонгук понял что его присутствие того напрягает, поэтому добавив легкий смешок, наклонил голову вбок и продолжал вопросительно смотреть на парня в ожидании ответа, но Пак не отвечал, он будто оглох и не слышал ничего кроме своего дрожаще бьющегося сердца. За него ответил Юнги, по голосу которого можно было понять что они с Чимином на одной волне. Эти двое напряжены были и до появления младшего, но Чонгук лишь усугубил все сильнее. - Второй день, Чонгук-и. По какой причине интересуешься? – Юнги допивал кофе, не поднимая взгляда с телефона, в котором он якобы проверял ленту. - Директор, я вообще-то с Чимин-хеном пытаюсь поговорить – жалобно протянул брюнет, надувая губы, от чего становился похожим на ребенка, которого не хотят слышать, и тут же вернул все внимание Пака на себя. Чимин поднял взгляд на младшего, в сию же секунду пожалев, ведь этот чертенок умел преображаться в любой выгодный ему облик, чтобы цели своей добиться. Сложно было ему сопротивляться, поэтому Пак только и делал что молчал, постоянно опуская взгляд, в душе желая чтоб хен обнял его и защитил от чар этого Чон Чонгука. Младший же не стал отступать, в его словаре не было слова «остановиться», уж тем более зная что на его удочку клюнулся такой лакомый кусочек по имени Пак Чимин, в котором Чон не сразу, но узнал того, кто когда-то испортил всю его жизнь. А когда обеденный перерыв подходил к концу, это расстроило Чона, ведь он так и не выбил ни одного слова от Пака, а услышать его голос Чонгуку сильно хотелось, вообще в целом Чимин был очень интересен ему, Чонгук хотел узнать все о нем, до единой запятой, чтобы понять причину, по которой его жизнь была стерта и написана заново. - Хен, не думал что вы возьмете на работу немого, серьезно! Конечно это круто, когда работники мало болтают и занимаются лишь полезным делом, но как сотрудничать с вообще не говорящим работником? – издевательски выдал Чонгук, направив взгляд на Мина, который уже вставал из за стола. - Чон Чонгук, обеденный перерыв закончился, возвращайтесь пожалуйста за рабочее место. И еще, предоставьте сегодня ежемесячные финансовые отчеты, а также отчеты о заказах, за месяц! Сегодня! – Мин снова превращался в холодного, грубого начальника, что еще сильнее напрягало Чимина, который съежился в клубочек, так и ничего не сумев поесть за обед. Для Юнги конечно это не осталось незамеченным. Старший злился на Пака, ведь он сам притащил его, чтобы тот не голодал до вечера, а Чимин все равно остался при своем, ни разу не дотронувшись до еды. - Пак Чимин, если вы закончили сеанс гипнотизирования еды, тоже можете возвращаться за рабочее место – съязвил Юнги, отвернувшись направился к выходу из столовой, не желая больше контактировать с Чимином до конца дня. Мина задело то что внимание Пака переманить дело слишком легкое, и доверять ему наверно не стоит, как хотелось бы. *Обидно*… Потому что Чимин не выглядел очередной мимолетной влюбленностью или как говорили в офисе, «подстилкой, что скоро надоест». Пак Чимин был другим, лучиком солнца, спрятавшимся за тучными облаками страха и грусти. Он был мягок, как в принципе и внешне выглядел, при этом слишком сильным, чтобы суметь светить, несмотря на все преграды. Чимин не был фальшивкой, как все остальные люди в жизни Юнги, в нем была надеждa, за которую хотелось ухватиться, спастись и его спасти. Перед Мином стоял выбор, либо пойти на риск и довериться, либо шагать дальше в одиночку, по ступенькам вниз, и времени ровно столько, пока Чон Чонгук полностью не очарует Чимина.

****

[flashback] - Ты же знаешь что никому не нужен?! Юнги! Черт бы тебя побрал! Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?! Из-за тебя… я угробила свою молодость и карьеру! Все потому, чтобы ты родился! Потому что твой отец не дал мне сделать аборт! – кричала женщина, в истерике выкидывая из шкафов вещи ребенка – Тебя не должно было быть, понимаешь? Ты ошибка! Я ненавижу тебя, Юнги! И отцу ты своему тоже не нужен! Ты никому не нужен! [ end of flashback] Мама была права, Юнги действительно никому не был нужен, от того и был одинок, и волосы за все свои тридцать успел перекрасить во все цвета радуги, чтобы хоть что-то было ярким и не давало его унести в мрачную тьму одиночества с головой. B его жизни было много разных людей, и каждому Юнги отдавал частичку себя, не получая ничего взамен. Те же пользовались им определенный отрезок времени, после чего исчезали и конечно Юнги знал об этом, но ему было часто все равно и моментами обидно, особенно во время праздников или дней рождения, в которые он уходил в алкогольный запой, продолжительностью не более недели, затем собирал себя заново и продолжал поиски того, кто не предаст. В Чимине ощущалось все то, в чем он нуждался, за что Юнги непременно крепко бы зацепился. Но Чимин… «снова этот дурацкий сон» - проскальзывает мысль в голове Юнги, проснувшись за рабочим столом в офисе – « Юнги, пора бы отпустить эти воспоминания». Стук в дверь прервал раздумия Юнги о прошлом, а силуэт Пака, зашедшего в кабинет, полностью вернул его в настоящее, только вот Юнги все еще был обижен и видеть Чимина не хотел, а тот лишь стоял виновато, в руках с папками, которые Чон ему вручил. Те были бумагами, о которых Юнги говорил в столовой, отчеты, только вот почему Чонгук сам не принес их Мину, и передал через секретаря? «он снова лез к Чимину…», сам же ответив на свой вопрос, парень тяжело вздохнул, поднявшись со своего кресла, взял с рук Чимина папки, вернулся за рабочее место. На Пака он не посмотрел ни разу, тем самым головой окуная того в болото чувств вины. Чимин прекрасно знал, что старший догадался о недавней их беседе с Чоном, когда тот принес папки. На самом деле это Чимин начал разговор, попросив Чонгука отдать документы ему, чтобы Пак сам отнес их директору, якобы ненавязчиво показаться Мину, но все напрасно. Юнги даже не посмотрел на него. «Обидно». Вернувшись за свое рабочее место, Пак взялся за телефон и бумажечку с номером Чона, который тот успел подсунуть парню. Набрал, сохранил. Звонить не хотелось, Чимину не хотелось слышать никого, кроме Юнги, который с ним разговаривать не желал. Часы показывали 20:00, и Чимина уже клонило ко сну, да и есть сильно хотелось, только вот Юнги выходить из кабинета не думал, а Пак надеялся что директор выйдет и снова пригласит его на ужин, но нет. В планах Мина было переночевать в офисе, изучая папки, а персонал конечно он никогда не задерживал, работники могли выйти ровно в 18, но Чимин не хотел уходить, он ждал разговора с Юнги, надеялся, объясниться неизвестно в чем, оправдаться перед ним тоже не зная за что, сделать все, чтобы перестать ощущать это гребанное чувство вины. Часики тикали, дверь от кабинета директора ни разу не открылась, а Пак почти не моргая смотрел в его сторону, чтобы точно не упустить выход Юнги, но в итоге парня вырубило ибо усталость взяла верх над желанием дождаться Мина. Юнги же просидел за папками до полуночи, после чего завершив успешно их изучение, собрал вещи, готовясь выйти, как заметил включенный свет у столика своего секретаря. Сидел Чимин, оперевшись головой в обе ладони, с закрытыми глазами и надутыми губами, что он сделал наверняка в сонном состоянии. Зрелище умиляющее, вот Юнги и завис на несколько минут, пялясь на Пака, потом вспомнив что он обижен на парня, вернул свой сухой серьезный вид, будто Чимин этого увидит. - Пак Чимин! – тихо, но очень строгим тоном голоса позвал Мин, - У вас что, нет квартиры? Почему вы спите здесь? – вопрос за вопросом разбудили уставшего ждать Чимина, но ответить он на них конечно не был в состоянии, тем временем Юнги обсыпал его новыми вопросами, будто весь день играл в молчанки, а к полуночи его прорвало на словесный фарш. - Чимин-а, по закону, вы не должны здесь находится в такой поздний час, если фирмы-конкуренты узнают об этом, меня зачмырят… Минус репутация, из-за вас! - Пак Чимин.. Вам домой пора! – сменив тон на более заботливый, Юнги продолжал свой монолог , а тот лишь хлопал глазами, не понимая проснулся он или еще во сне. Мин не стерпел, желание обнять его было сильнее любых обид, поэтому подойдя к парню он погладил того по плечу, от чего Пак согнулся вопросительным знаком, но Юнги не убрал руку. При всей нелюбви к прикосновениям, Мину хотелось прикасаться к Чимину, именно к нему. - Чимини, я очень голоден, может поужинаем вместе?

****

Какого это родиться в состоятельной и любящей семье, с детства иметь все, чего пожелает душа, вырасти привлекательным парнем, по которому сохнут все девушки и парни. Чон Чонгук наверняка смог бы ответить на все эти вопросы, если бы чувствовал себя счастливым. Конечно ему было комфортно, ведь родители с детства создали все благоприятные условия для него, чтобы дальше самостоятельно ему было легче жить, но ведь комфорт не синоним слова «счастье», и даже не близко, поэтому Чон выжимал от жизни максимум, пока не почувствует то, за чем он гонится все время. Ему необходимо было знать что все не напрасно, что жизнь не череда событий, выстроенных сценарием кем-то очень-очень давно, Чонгуку не хотелось в это верить, не хотелось терять надежду. А надежда эта не терялась благодаря таким как Юнги, который не сдавался, не терялся, боролся из последних сил. Чонгук вообще считал его своей родственной душой, несмотря даже на то, что они были полной противоположностью друг друга. В какой-то степени Чон видел его своим идеалом, и единственный недостаток этой идеальной картины являлось то, что Юнги тоже не мог найти свое «счастье». А если честно, то в отличие от Юнги, который не встречал его, Чонгук просто потерял свое счастье, и находился в поисках того, кто бы смог его заменить, потому что того человека он ни за что не вернет, и Чон в этом был уверен больше, чем в любви его начальника Юнги к виски. [ flashback ] - Куки, я изменил тебе – произносит чей-то глубокий, низкий мужской голос полушепотом – Я изменил, Чонгук…и думаю что, наверно правильно сделал? Прости, тысячу раз прости! – продолжал голос, проливая теплые ядовитые слезы по чужим щекам, что были прижаты к его собственным - Куки, я люблю тебя до бесконечности, но он.. я не знаю что именно, но держит меня с ним.. может желание? Не знаю, Чонгук, прости что обманулся, прости что повелся на поводу своих желаний, но они настолько сильны.. Представляешь? Что-то, как оказалось может быть сильнее моей любви и привязанности к тебе. – в ответ Чон молчал, смотря в глаза, что были самого красивого оттенка кофе, ему хотелось сгореть до пепла от ощущения его слез на своих щеках, хотелось выжечь и того, из-за которого сейчас личное счастье Чона льет самые драгоценные слезинки. - Куки, ты ничего скажешь? Не будешь злиться? Не будешь бить кулаки об стену? Почему ты молчишь, Чонгук?! – изящные руки с длинными пальцами хватаются за лицо Чонгука, требуя реакции, хоть пары фраз, мата, отрицания, но не глухой тишины и пары угольно черных глаз, затуманенных пеленой слез. Чонгуку сказать нечего, он сломлен, сломлен руками своей же любви, жестоко и единственным способом, которого Чон так боялся. Измена. Разве любимым изменяют? Получается между ними любви-то никогда и не было, а все обещания данные друг другу были лишь для романтизации их фальшивых отношений? Такого не могло быть, только не с Чонгуком, ведь он готов был сердце из груди вырвать, если любимый попросит. Чонгук дрожал, от страха и шока, от того что сейчас услышал и лишь смотрел на своего возлюбленного, такого прекрасного, даже когда плачет, такого родного, но одновременно ставшего чужим, не понимая в какой момент тот сумел так отдалиться от него. Он не знал что сказать, как себя вести, Чонгук не готовил никаких речей, прощальных или слов ненависти, ведь он никогда бы не подумал что между ними может произойти такое, измена.. Собравшись с мыслями Чонгук выжал из последних сил то, что стало их концом. - Я не знаю что такое любовь, я никогда не влюблялся, знаешь…в моем понимании ее вообще не существовало до твоего появления в моей жизни. Думаю ты и есть любовь, в самом прекрасном ее обличии. Я люблю тебя, ты моя первая любовь, и обещаю – последняя… Исчезни навсегда пожалуйста, я не хочу тебя больше видеть и в любовь больше верить не хочу. Мне будет чертовски сложно без тебя, но думаю смогу жить, а вот продолжать с тобой, думая постоянно о том, что какой-то танцор сумел отнять тебя у меня единожды и может сделать это снова – я не смогу, прости. Прости что не смог отдать тебе столько любви, сколько бы хватило, чтобы ты остался только моим, а не искал ее в ком-то другом, никогда, потому ты и есть сама любовь. Но если ты нашел ее в ком-то другом… Прости и прощай. Парень смотрел на Гука еле сумев остановить свои слезы, чтобы те не мешали запечатать его образ в памяти навсегда, ему хотелось выжечь на сердце имя любимого «Куки» самым крупным шрифтом, чтобы для других имен не оставалось пространства, но поздно, Чонгук выгнал его из своего рая, сотканного из ванильных мечт и вкусно пахнущих цветов, что так любил парень. Чонгук ушел, ни разу не обернулся, твердым шагом ушел и больше не будет купать его в лучах беззаботного настроения, широкой доброй улыбки дарить тоже не будет, Чонгук не будет его встречать с института с пакетиком овсяных печений и парой картонных стаканов мятного чая с ромашкой, больше не будет бессонных ночей, проведенных в крепких объятиях Чона, что шептал самые грязные, потом самые милые слова на ушко. Все стерлось из-за одного человека, чье милое личико и игривость не могло оставить равнодушным никого, даже самого дьявола, который ни за что бы не купился на подобные штуки. Пак Чимин.. [ end of flashback ]

****

- Почему ты никогда не обедаешь, Чимин? Особый режим какой-то? – спрашивал Мин, уткнувшись в тарелку и отделяя хребтовую кость от рыбы. Они приехали в маленький ресторан, точнее сказать заведение больше походило на забегаловку, по желанию Пака конечно, старший не стал ему отказывать, не хотелось да и не было сил, после тяжелого рабочего дня вести дискуссии о том, где готовят самую вкусную рыбу. И если Мину было все равно чем заполнить пустой желудок, то в выпивке он не себе никогда не изменял, поэтому по дороге купил бутылку любимого виски, чем решил угостить и младшего, ведь пьяный Чимин – открытый и искренний Чимин. - Он говорил что мне нужно постоянно сидеть на диете – полушепотом отвечает Пак, не особо желая вспоминать причину своей дурацкой привычки никогда не обедать и редко ужинать, а ужин выблевывать раньше, чем успеет помыть за собой посуду. - «он» это кто? – осторожно интересуется Юнги, который никогда не понимал эти диеты, тех, кто к ним придерживается и тех кто их навязывает, уж тем более Чимину точно не нужно сидеть на диете, с его идеальным телосложением и пропорциями. - Давний друг. Он художник. Когда рисовал меня всегда говорил что мое тело было бы идеальным, будь я немного худее, и всегда злился когда я хоть немного набирал в весе. – с ноткой обиды произносит парень, снова ковыряясь в тарелке, так и ничего не поев. Будто эти воспоминания перекрывали дыхание комом в горле, и он не мог даже сглотнуть. - Глупости! – резко добавляет Юнги, звеня приборами очень шумно, показывая все недовольство и злость на того художника, который говорил чистые глупости Чимину, совсем не зная что тот давний друг просто пытался сделать из него похожим на своего бывшего и единственного возлюбленного, которого сам же уничтожил, стер в прах, не пожалел ни капли. Да он вообще никого не жалел, и таковыми наверно являются все творческие личности – жестокими эгоистами, непостоянными, вечно неуверенными, с ужасно частыми перепадами настроений от которых порой зависит даже собственная жизнь. - Поешь пожалуйста, и не смей выблевывать потом – Юнги сбавляет напряжение, добавив немного заботы и переживания, и по прежнему оставляя строгость. Только вот Чимина эта просьба пугает, он не понимал откуда старший знает про вызывания нарочно тошноты чтобы избавиться от съеденного, откуда он мог знать?! - Не трудно догадаться, Мини.. Тот кто голодает – обязательно блюет, если ему пришлось есть по чьей-то просьбе , это же очевидно – будто услышав мысли Пака, отвечает Юнги – Не делай так больше, никогда в жизни – последнее произносит еле слышно, но все же вызывает мурашки по всему телу Чимина. Паку от чего-то стало необъяснимо грустно, даже плакать хотелось, и чтоб все же не показывать старшему слезные глаза, парень наконец начал есть, а небольшие кусочки рыбы одна за другой медленно, но исчезали с тарелки Пака, что нарисовало довольное выражение на лице кота. Юнги не хотел чтобы тот морил себя голодом и другими видами издевок над собой же, хотел защитить, от всего плохого, что тревожит Чимина, не дает ему поднять взгляд, заставляет постоянно дрожать. Было ощущение, будто кто-то Чимина сильно напугал, до смерти, поэтому Пак если говорил – то полушепотом, если что-то делал – то очень ненавязчиво и призрачно. Много времени уже прошло, а Чимин все никак не может забыть ту боль, те раны, что оставил на сердце этот художник. Он был жестоким, особенно когда напивался, в то же время бесконечно нежен, он сам выглядел как произведение искусства самого талантливого художника, поэтому был строг, но заботлив, чувственен когда дело касалось очередного рисунка. Правда все портреты Чимина он выкидывал сразу же после их завершения, потому что результат не нравился никогда, агрессивен, импульсивен. А Юнги, сидящий перед Паком сейчас, являясь полной противоположностью того художника, все равно отдавал множеством его черт, этого Чимин и боялся, поэтому отдалялся, съеживался в комок перед Мином, опускал взгляд, дрожь внутри не давала ему довериться, опасаясь убедиться в своих страхах. Всего лишь один человек, но разрушил так много жизней… Горе-художник. Жестокий художник. - Ты сказал что бросил танцы из-за какой-то там травмы, как ты ее получил? – интересовался Юнги, будто вырывая швы с залатанных, но еще не заживших ран. Чимин не ждал этого вопроса, в ответ про себя задавая «хен, за что?», но все же ответил старшему. - Он сломал мне ногу – еле слышно мурлычет Чимин, пытаясь силой мысли уговорить хена не продолжать этот разговор с расспросами о его травмах, не сегодня, не сейчас и не ему. - Что прости?! – ахреневает Мин, серьезно не понимая как тому пришло в голову сломать ногу Чимину, как может настолько слететь крыша? – Он что-то употребляет? – спрашивал Юнги, ожидая в ответ «да», потому что такое поведение можно оправдать только наркотой. - Это было во время исполнения танца, он хотел сфотографировать одно конкретное движение, чтобы рисовать с фотографии. Движение с прыжком, которое он заставлял повторять десятки раз. То не получалось у меня, то он не успевал сфотографировать. Я неудачно упал, он разозлился, разбил сначала фотоаппарат, потом прошел мимо меня, наступив на голень моей левой ноги, якобы не замечая, не нарочно. Но я знал, я был уверен что он специально, нарочно… - Он бывал очень жесток и слеп когда злился, делал ужасные вещи и не видел кому это делает. – рассказывал Чимин, будто не Юнги, а самому себе и наконец-то вслух – Некий кто-то, который был ему до невозможности дорог и любим, называл его ангелом. Он действительно был ангелом, в начале, когда мы только познакомились. Потом что-то произошло, от ангела не осталось гребанное ничто. Он стал самым жестоким дьяволом. Я хотел ему помочь, всегда оставался рядом, несмотря на то, что он делал мне больно, но эта травма, три месяца в кровати и закрытые для меня навсегда двери танцевального зала стали последней каплей – Чимин продолжал свой рассказ, а Юнги слушал не перебивая, ведь вряд ли тот рассказывал кому-то еще обо всем случившимся. Чимину нужно было высказаться, а Юнги был прекрасным слушателем. Мин не знал кто этот чертов художник, но уже всем сердцем ненавидел его. Как можно быть таким психом, как можно вредить, делать больно тому, кому говоришь «люблю», хотя тот ни разу и не признавался Чимину в любви, просто Юнги об этом не знал, как и причину жестокости того художника к Паку. Это была месть падшего ангела за изгнание из рая самым любимым, единственным, самым драгоценным. - Ты любил его? – продолжает спрашивать Юнги, наплевав на то что заходит очень далеко, Чимину нужно слить все что копилось годами, поэтому Юнги считает обязанным продолжить допрос, чтобы тот рассказал обо всем, не оставив ни одну деталь, что причиняло Паку боль все это время. - Думаю нет. Хотя… Скажу твердо – определенно нет! Он был прекрасен, изящен, в него нельзя было не влюбиться – (усмехается над своими же словами) – он говорил про меня также, однажды сильно напившись. Мы влюбились в обложки друг друга, но никогда не любили, ни капли. – Чимин делает глоток виски, вновь опускает взгляд в никуда, а Юнги наблюдает, бездейственно, в то время как обнять Пака хотелось очень сильно, сказать банальное «я рядом» и обязательно сдержать слово. Только вот взгляд Чимина как и сам он в целом, был в неизвестности, а Мин не хотел тревожить, не сейчас, еще не время. - А ты сам, хен, любил когда-нибудь? – спросил уже Чимин, получив в ответ лишь тяжелый вздох и через почти минуту грустное, ленивое – - Нет. Никогда. Не знаю хорошо это или плохо, но думаю это все таки больше «хорошо», если любовь делает так больно, то отказываюсь – (смеется, тихо). - От любви никогда не больно. Больно без нее. Давайте думать правильно. – (смеется в ответ). - Это кто придумал? Великий философ Пак Чимин? - Нет… Жестокий художник Ким Тэхен.