Грехопадение

— Вы хотели меня видеть, госпожа? За спиной Шах Султан возвышалась ширма из резного дерева, воздух был плотный от сладких, но не приторных благовоний. Юная госпожа молча откинула крышку шкатулки, что стояла у нее на коленях и глаза Мерджана распахнулись от ужаса — он прикипел взглядом к хорошо знакомой записной книге в потёртой кожаной обложке. Госпожа, достав ее из шкатулки, брезгливо держала её двумя пальцами за корешок, а затем швырнула к ногам евнуха — да с такой силой, что подклеенные страницы с шорохом вывалились на пол, перемешавшись. Рефлекторно колени юноши дрогнули, он дёрнулся, чтобы опуститься и подхватить листы — самую большую ценность, — но напоролся на чёрный, полный холодного гнева взгляд и застыл на месте. Это был приговор, и молить о пощаде не имело смысла, так что впервые за шесть лет с тех пор, как его оскопили, Мерджан не склонил головы после совершённого проступка, хотя все предыдущие ошибки и неудачи казались пылью в сравнении с этим. Он дерзко вскинул подбородок. — Позвольте мне оставить последнюю запись и уничтожить дневник самому, прежде чем я умру, — это было для него так же важно, как важно для приговорённого к смерти проститься с родными, ведь роднее раздутой от пергамента книги у него никого не было. Несколько лет, как он записывал туда каждый шепот своей боли — ночью, тайком, прячась ото всех и прислушиваясь к каждому шороху, а после пряча дневник в потайных местах. Это был его голос, спрятанный от мира, его единственная свобода. Выражение его горестей, страхов, мыслей, ненависти, которая теперь нависла над ним тенью смертного приговора. Шах рассматривала его молча какое-то время, прежде чем заговорить. Её звонкий голос странно сочетался с тем холодом, что в нём звучал: — Не знаю, чему я больше удивлена, ага. Что тебе хватает наглости о чём-то меня просить или что ты не просишь сохранить тебе жизнь? Схватите его, — велела она евнухам, что сторожили дверь, и Мерджан оказался в их руках. — На колени, — его согнули, заставляя склониться перед госпожой. Ковер под ногами был густо-красным, словно залитым кровью. Под своей ладонью, в мягком ворсе, Мерджан ощутил несколько шершавых обрывков — клочки бцмаги из дневника. Шах Султан встретилась взглядом с ним. Он выглядел скорее обречённым, нежели напуганным. Шах потянулась к стакану на столике перед собой. Как-то отстранённо Мерджан подумал, что она хочет смочить горло. Должно быть, ей впервые приходится сталкиваться с чем-то подобным и отдавать приказ о заточении в темницу, поэтому он дёрнулся от неожиданности и испуга, когда стакан разлетелся осколками, ударившись о железную раму вокруг края стола. Шах, не открываясь смотрела на него. В ее взгляде не было ни ярости, ни презрения — тишина. Мимолетное колебание темной воды за секунду до того, как поверхность застывает коркой льда. Она протянула один из осколков евнухам: — Перережьте ему горло, — все были настолько ошарашены приказом немедленной казни прямо здесь, что никто не заметил как нервно дрожит ее рука. Евнухи замерли, переглядываясь в сомнении, но она их поторопила, и один из них потянулся за осколком с той покорностью, которой Мерджан упорно пытался противостоять в самом себе, — вынужденные подчиняться. Острый край стекла коснулся его горла и тут же исчез. В этот миг Мерджан не дышал — воздух застыл в легких, как застывает время перед последним ударом сердца. — Стойте. Я пошутила. Так же нельзя, — услышал юноша сквозь стук пульса в висках. — Отпустите, — и он свалился на ковер. — Оставьте нас. Она смотрела на него внимательно и заговорила снова, когда они остались вдвоём. — Это неприятно, правда? Знать, что тебя хотят убить? — Мерджан молчал. Рука сама потянулась к горлу — не то чтобы проверить его, не то чтобы закрыть. — Отвечай мне. — Да, госпожа. — Знаешь, в чём разница между нами, Мерджан? Ты виноват, и ты заслужил смерть тем, что ты написал в этом мерзком дневнике, а я — нет. Не из-за меня ты оказался в рабстве и не по моей воле стал евнухом, — её слова звучали резко, но по-прежнему спокойно. — Даже не по воле повелителя. Таковы обычаи и такова судьба. — Чего вы хотите? — Мерджан поднял на неё взгляд, так и не поднявшись с пола. В приступе отчаяния и злости, изливая свою боль в дневнике и мечтая о том, чтобы добраться до кого-нибудь из правящей династии, отомстить, убить, уничтожить, как уничтожили его... он часто представлял и то, что было бы, если ему удастся, — смерть. Но смерть казалась не страшной. Он фантазировал, что после пережитого в детстве ужаса страх смерти над ним больше не властен. Думал и о том, что нет смысла жить, будучи изуродованным, без права на будущее и свободу. Но сейчас всё тело била мелкая дрожь, и он не мог найти в себе сил, чтобы встать на ноги. — Я хочу, чтобы ты запомнил, что, имея возможность убить тебя прямо здесь или отправить на казнь, я этого не сделала. В султанском гареме евнухи и наложницы лишались головы и за меньшее. Поднимись! — велит госпожа и наблюдает за неловкими попытками, прежде чем ему это удаётся. Он даже не сразу соображает, что значат её слова: он не умрёт. — Я — госпожа, а ты — раб. Но не думай, что твоя ноша тяжелее. Ни я, ни ты, ни кто-либо другой не выбирал своей судьбы — на всё воля Аллаха. Наше дело — лишь с достоинством её принять. Иди и приведи в порядок свою комнату, а с дневником я разберусь сама — это и будет твоим наказанием, — не веря в то, что слышит, Мерджан попятился, кланяясь, и лишь у самой двери смог из себя выдавить: — Благодарю, госпожа. Благодарю. Безусловно, она рисковала, сохранив ему жизнь и после — приблизив к себе, но юная султанша ещё в гареме поняла: из людей, чьи помыслы чисты, получаются скверные слуги. Они могут подать обед, подать одежду, могут сопровождать тебя, могут убрать у тебя в покоях, но проложить себе путь, решить свои проблемы и защитить себя ты можешь лишь в том случае, если завладеешь сердцами, в которых грех посеял своё семя, но не смог пустить корни; кто, имея грязные помыслы, не решился воплотить их в жизнь. И, переехав в замок, выделенный отцом им с мужем, Шах стала присматриваться к местным слугам, чтобы понять, кто может быть ей полезен. Мерджан показался ей именно таким: собранный, исполнительный, но не склонный лебезить. Обыскать его комнату, чтобы понять, чем можно его привлечь, оказалось хорошей идеей. Теперь он был у неё в руках. Вернувшись к себе в комнатку, — тесную как кладовка, с низкой койкой у стены и тумбой у окна, что служила ему письменным столом — Мерджан сразу принялся убирать бардак. Сейчас комната выглядела словно после ограбления. Все было перевернуто: постельное белье сброшено комом, чернильница перевернута, выпотрошен сундук с вещами и выдрана доска в полу, под которую он и прятал дневник. Он принялся убирать, хотя хотелось свалиться на пол от пережитого ужаса, к горлу подступала истерика, а руки всё ещё мелко дрожали, он не мог позволить этому состоянию захватить себя. Уже после, успокоившись, он обдумывал произошедшее — вначале с непониманием и раболепной благодарностью за спасённую жизнь, затем со злостью, вновь убеждаясь в правоте своей ненависти, затем просто с радостью от того, что он жив. Понимание пришло несколько позже, уже после того как Шах стала всё чаще отдавать ему поручения и приблизила к себе: вначале он прятал насмешку, вспоминая её слова о том, что ни один из них не выбирал своей участи, и со временем смог разглядеть то, о чём она говорила. Юная султанша вкусно ела, сладко спала, не знала увечий, утопала в шелках и была хозяйкой в роскошном дворце, была хозяйкой множества жизней, в том числе и его жизни, которую решила сохранить. И лишь своей жизнью она не владела. К тому моменту, как она родила любимую дочь от нелюбимого мужа, Мерджан был в её власти уже не по воле судьбы, а потому, что так хотел.