Грехопадение

Он должен быть рядом. Ей пришлось переспать с этой мыслью не одну ночь, прежде чем она смогла разобраться с ней и решиться. Сейчас она сидела на тахте, окружённая полумраком и ароматом розового масла. Ветер из приоткрытого окна трепал локоны, выбившиеся из строгой причёски. Мерджан стоял напротив, молчаливый и настороженный, но с затаённой надеждой во взгляде. Этот взгляд пробуждал в ней нежность, от него отнимался голос, и поэтому она поднялась на ноги, чтобы отойти к окну и не смотреть на Мерджана. — Я подумала: “Он должен быть рядом”. Потому что, Мерджан, ты прав… — её голос не был мягким или ласковым, но звучал тихо, так что его почти перекрикивали цикады за окном, — никто никогда не был вернее тебя. Никто не смотрел на меня с таким обожанием. Ты готов был сгореть в аду — и, может быть, уже горишь. А я… я тоже. Он вздрогнул. Не от слов — от того, как она их произнесла. Почти как женщина, которая любит. Почти. — Если бы не это чувство… я бы не позволила случиться тому, что между нами было, — она глубоко вдыхает, чтобы собраться с силами и обернуться, потому что сейчас она должна посмотреть ему в глаза, чтобы всё получилось так, как нужно. Лишь на мгновение она зароптала, встретившись с ним взглядом, а затем заговорила быстро, чтобы не успеть передумать и остановиться. — Но всё это… ошибка. Ты не просто раб, Мерджан. Ты человек. Именно поэтому я позволила тебе приблизиться. Именно поэтому ты стал для меня… опасным. Но всё это — иллюзия. Ты не мужчина. Он шумно вдохнул, будто его ударили в живот. — Госпожа… Шах молчала, с силой впиваясь ногтями в собственную ладонь. Ни шагу назад. Она дала ему это мгновение, чтобы боль прошла до самого сердца. А потом ударила снова. — Ты никогда не сможешь стать моим мужем, — её голос стал холоднее и резче. — Не сможешь подарить мне дитя. Ты изуродован, сломан. Ты и сам знаешь. Каждое слово — игла под ногти. Она видела, как в нём ломается что-то неуловимое, как лицо делается пепельным, и пламя, пылавшее в глазах, лишь на мгновение загорается сильнее, прежде чем погаснуть. Он, кажется, даже сделался ниже ростом. — Если бы ты позволил мне тогда раздеть тебя… ты бы возненавидел себя и меня, — она уже стояла у окна, отвернувшись. — Но ты не позволил. И я благодарна тебе за это. Тишина. Он не пытался заговорить. Просто стоял, пустой. — Но ты можешь быть рядом, Мерджан. Можешь снова стать моим союзником. Вновь получить власть. Жалование. Почёт в гареме столицы. Ты мне нужен, как воздух. Но не как мужчина, не как любовь. Только как верность. Помнишь, что ты мне обещал? — она приблизилась, чтобы заглянуть в опущенные глаза. Она знала, что этого должно хватить. Мерджан медленно опустился на колени и склонил голову, как прежде. — Да… госпожа, — хрипло, почти с трудом. — Я буду рядом. Шах тихонько перевела дыхание. Казалось, что в лёгких — битые осколки. Но в уголках её губ дрогнула тень довольства. Теперь он снова принадлежал ей. Полностью. — Иди к себе. Завтра ты отправишься в столицу, чтобы доставить Хюррем письмо. Он уезжает следующим утром, взяв письмо и попрощавшись, как полагается, ничем не выдавая своей уязвлённости, а Шах удаётся в очередной раз убедить себя, что она всё сделала правильно. Она довольна. И в сущности не произошло ничего дурного: она лишь сказала то, что Мерджан и так знал, чтобы подавить бунт его души и не допстить больше ни того, что было в ее покоях, ни того, что произошло в хамаме. Так для всех будет лучше. Он снова обретёт привычную и сытую жизнь в её тени, а она займёт себя делом и доведёт начатое до конца, больше не позволяя себе бездельничать. После поражения в столице у неё опустились руки, и она больше не интересовалась политикой, ей не нужно было играть роль жены, а управлять слугами не так уж сложно, когда все они лишь в твоём распоряжении и некому строить козни. Когда ум человека не занят делом, шайтан занимает его грехом, а грех приводит к страданиям. Но страдания очищают. «Страдания очищают, Мерджан», — думала она, провожая взглядом его силует, пока тот не скрылся за горизонтом, — «Они выжгут всё лишнее, надуманное и грязное, и мы снова обретём покой и блеск в привычных ролях».