Грехопадение

Тени бегали по стенам. Или это были люди. Или... мысли. Шах не могла отыскать покоя в собственной постели. Было тошно, жарко под одеялом, но стоило его скинуть — и она замерзала. — Уходите... уйди, прости... Аллах, помоги мне... Они мучили её. Наказывали за грехи, раздирали когтями на части. Она вцепилась пальцами в складки сбившейся простыни и распахнула глаза, но все еще продолжала шептать в полубреду — Меня убили... Мерджан. Махпейкер. Где? Я... Кровь пропитала все: ткань, кожу, воздух. Женщина не сразу поняла, где заканчивается ночная сорочка и начинается тело и ей потребовалось несколько минут, чтобы справиться с охватившим её во сне чувством страха и раскаяния. Грязные дни пришли раньше, чем должны были. Должно быть, сказалась смена климата и переживания последних дней. Или, может, это было наказанием за то, что вчера она снова поддалась соблазну? С юности она тяжело и долго переживала периоды крови. Боль порой была настолько сильной, что заставляла драть ногтями постель, а когда эта пытка заканчивалась, на смену ей приходила другая — тело становилось чувствительнее. К прикосновениям. К голосам. Воспоминаниям. Запахам. В особенности — к запаху Лютфи-паши: оно неизменно отзывалось на него подкатывающей к горлу тошнотой. Именно тогда, как правило, муж к ней приходил, и Шах делала то, что должна, а потом её рвало. Ни один из лекарей так и не смог отыскать причин такого состояния султанши — она была совершенно здорова. Более того, даже когда, став старше и уже родив дочь, она перестала подпускать мужа к себе, тошнота не прошла, словно уже успела стать привычкой. И потому Шах укрепилась в мысли, что так её наказывает Аллах — за давнюю, полузабытую влюблённость в Ибрагима, которая ещё долго отзывалась досадой, и за отвращение к супругу. Поднимаясь с постели, Шах поморщилась от боли и отвращения к собственному телу. В эти дни она его ненавидела, почти грезила о том, чтобы всадить в себя кинжал и вырезать проклятое кровоточащее нутро. Со злой иронией думала, что, пожалуй, даже не заметила бы разницы. Хотелось воды. И умереть. Она позвала Махпейкер. Серый рассвет только задребезжал на горизонте, и служанка ещё спала, а потому пришлось позвать её снова — и Шах была в бешенстве к тому моменту, как та вбежала в комнату. — Госпожа... — Можно умереть, пока тебя дозовёшься! — голос султанши звучал сипло. Она уже успела отмыть руки, но ей всё равно казалось, что они воняют кровью. — Вели подготовить для меня хамам, пусть сменят постель и дай мне что-нибудь переодеться. И настойку. Ну чего ты стоишь?! Живо. Приведя себя в порядок и чуть заглушив боль привычным отваром, она ещё немного полежала в постели, но так и не смогла уснуть. К завтраку она уже была очень голодна, но смогла съесть лишь одно яблоко. Больше не хотелось, хотя в желудке и продолжало неприятно тянуть. «Младшие» служанки массировали ей ладони и плечи, пытаясь облегчить боль. Махпейкер предусмотрительно старалась не попадаться на глаза, отыскав себе массу работы подальше от госпожи. Это было несложно, потому что сегодня у Шах не было ни сил, ни желания вникать в то, чем та занимается, пока у неё было всё, что ей необходимо. Но к полудню она почувствовала себя получше и всё же позвала Махпейкер. — Мерджан-ага уехал по моему поручению? — уточнила она. Он должен был привести в порядок двор дома, где, возможно, придётся какое-то время пожить Эсмахан. — Ещё до завтрака, госпожа. Шах кивнула. — Думаю, он скоро должен вернуться. — Как придёт — скажешь ему, чтобы... Впрочем, пусть лучше сам придёт ко мне, — ей не хотелось видеть евнуха, но поручение нужно было отдать ему лично. Шах доверяла Махпейкер, но не доверяла её слабости и нежности — это была ещё одна причина, по которой ближе всех она держала Мерджана. Он не взболтнёт лишнего даже под пыткой, даже с петлей на шее. И дело не только в преданности — просто у каждого человека есть свой предел, который он способен выдержать. Шах это понимала. Не понимала — Махпейкер. Подобное недоверие её обижало. К тому моменту, как Мерджан вернулся, госпожа решила подышать свежим воздухом, и он присоединился к ней за прогулкой в саду. Ещё издалека он заметил, что султанша выглядит несколько подавленной, и что в волосах её нет подаренного гребня. Впрочем, было бы наивно рассчитывать на другое — она его приняла. Это больше, чем он смел желать. — Ты знаешь что-то о той женщине? — убедившись, что сопровождающие их служанки держатся на отдалении, спросилаа Шах. «Той женщиной» она называла блудницу, жестоко наказаную Лютфи-пашой. — После того как она оплатила штраф и благополучно закончила лечение, она покончила со своим ремеслом и уехала в Бейкоз, где стала плести рыбацкие сети на продажу, — ничуть не заминаясь, ответил Мерджан. Он привык искать ответы на вопросы своей госпожи ещё до того, как они прозвучали — за долгие годы службы он хорошо усвоил: Шах Султан должна знать всё. Гравий под их ногами приятно шуршал и поблёскивал на солнце. Мерджан разглядывал его, изредка пиная попавшиеся под ноги крупные камушки. Очередной из них, покатившийся к ногам Шах, та тоже пнула, будто бы случайно. Мерджан хотел снова пнуть его к ней, но промахнулся. Досадно. Но госпожу, похоже, это позабавило — она не улыбнулась, но слегка сморщила нос. Кто-то другой не сумел бы различить за этим веселья. Мерджан позволил себе мимолётно улыбнуться, а затем — ещё раз, когда прозвучал очередной вопрос. Не только потому, что он его предугадал. Ему понравилась игра слов. — Она продаёт там только сети? — Только сети. И только для рыб. — Хорошо, — после недолгой паузы подытожила Шах. Но что-то было не то... — Молодец, что оставила свой грех в прошлом. — После случившейся беды ей повезло получить помощь чистосердечной и сострадательной благодетельницы, госпожа. Уверен, она возносит молитвы не только за спасение своей души, но и за здоровье этой доброй женщины, — уже знакомая нежность в голосе Мерджана была похожа на дуновение тёплого ветра. Шах подумала, что он ведёт себя совсем уж нахально, но сейчас ей не хотелось этого пресекать, хотя ещё с утра сама мысль о евнухе вызывала в ней злость. Осознание этого вызвало тревогу. Или, скорее, усилило ту, что уже была. Но Шах решила, что займётся самобичеванием и беспокойством о том, что натворила вчера вечером — позже. Пока стоило сосредоточиться на том, для чего она начала этот разговор. — Нанеси ей визит. Мне нужны сети на очень крупную, очень мерзкую рыбу. Может быть, она подскажет, кто в столице сможет с этим помочь и не болтать лишнего. Если спросят — скажешь, что поехал к целебному источнику, набрать для меня воды. Мерджан кивнул, и Шах позволила ему удалиться. Но он медлил. — Госпожа, простите... — она метнула на него насторожённый взгляд. В свете последних событий ожидать после этих слов можно было чего угодно, и Шах знала наверняка, что должна с этим делать, но совершенно не была готова на это пойти.— Мне показалось, что вам сегодня нездоровится. С вами все порядке? Шах выдохнула. — А ты как думаешь? Может ли быть всё в порядке, когда тот, кто должен тебе преданно служить, толкает тебя к краю обрыва, а ты не можешь этому противостоять? Погубишь... — «...нас обоих» — осталось невысказанным, но ощущалось в воздухе звенящим напряжением. Мерджан опустил взгляд. Он ничего не понимал. Госпожа сказала забыть — и он забыл. Но она передала ему камень, и он посчитал, что это знак... Теперь она снова хотела, чтобы он забыл? — Простите, — сказал он и поклонился, прежде чем удалиться. Шах проводила его напряжённым взглядом, сама ничего не понимая. Ей казалось, он понял её приказ, но потом он принёс эту заколку. Краснел. Бледнел. Болтал о каком-то камне... Она снова резко выдохнула, вспомнив. Точно — он болтал о каком-то дурацком камне. Нужно было спросить о нём — это прояснило бы ситуацию и поставило бы точку. Она захотела окликнуть Мерджана, ощутив от этого облегчение, но тот ушёл уже слишком далеко. Поэтому она решила, что поговорит об этом, когда он вернётся. Сейчас она ощущала себя более слабой и уязвимой, чем тогда, содрогаясь от рыданий на полу, чувствуя, как горит от пощёчины щека. Потому что она хотела прогнать — но стоило Мерджану отдалиться, как желание вернуть его становилось невыносимым. И даже сейчас что-то неприятно укололо внутри, когда он так просто ушёл, хотя больше ему ничего и не оставалось. Где-то на переферии сознания всплыл образ покрасневшего от ярости лица паши, что схватил ее за горло прежде, чем она успела в третий раз со злым торжеством выплюнуть заветное "Развожусь" . Шах отмахнулась от этого как если бы в нее врезалась муха, прежде чем продолжить прогулку.