Грехопадение

Мерджан был ужасным человеком. Ужасность его состояла в том, что он посмел любить. Не как сестру повелителя, госпожу и ключ к высоким постам, не как послушную дочь или заботливую мать, — он любил просто её саму. Что-то среднее не только между всеми этими составляющими — он любил её, когда она приказывала убивать, когда была слабой, когда была мерзкой, когда наносила ему оскорбления, одно за другим, словно удары ножом,  и когда он сам обрушил на неё ярость — даже тогда он ее любил. Когда она была хуже, чем кто-либо. Это было проклятием. Это была любовь, о которой она мечтала когда-то давно, в юности, но теперь она не знала, что с этой любовью делать, и не понимала, за что вообще можно её настолько сильно любить. Совсем не за что. Она сама не могла. Было ли что-то хуже, чем признаться в этом самой себе? Было ли что-то хуже, чем думать об этих глупостях, когда большую часть времени ты прикована к постели, а по замку по-прежнему расхаживает тот, кто желал тебе смерти? Но, думая об убийце, она понимала, что должна поговорить с Мерджаном... не только ради того, чтобы просто по-человечески его поблагодарить, но и чтобы разобраться в деталях произошедшего и защитить себя. Защитить дочь. А мысли о Мерджане повергали её в пучину безумия. «Я сойду с ума, как Хатидже, — апатично подумала Шах. — Начну носить на голове ожерелья, а затем покончу с собой и отправлюсь в преисподнюю ещё и за эти мысли, в числе прочего». Эсмахан склонилась к ней, и губы Шах дрогнули в улыбке. Она уже довольно долго предавалась этим размышлениям, глядя в одну точку и не шевелясь; наблюдая за танцем редких пылинок в красном свете, мягко заполняющем комнату. За окном пылал уже второй закат, которым Аллах почему-то позволил ей любоваться. Неудивительно, что Эсмахан отвлекалась от книги, заподозрив неладное. С тех пор, как Шах пришла в себя, она не раз ловила на себе этот ее внимательный, беспокойный взгляд. — Я всё так же жива, милая, — улыбнулась она дочери. У той округлились глаза, и она смутилась. — Я и не думала... Шах смахнула прядку с её лица. — Я знаю. Иди сюда, — она забрала ладонь Эсмахан в свою, приглашая ее сесть рядом, а не возвращаться на  подушки, где она читала. — Знаешь, в детстве ты была ранней пташкой. Просыпалась, как только начинало светать, прибегала ко мне, склонялась надо мной точно так же и... поднимала своими маленькими пальчиками мне веки, чтобы у меня не было шанса даже притвориться спящей. Эсмахан прыскает со смеху, а Шах сильнее сжимает челюсть, чтобы не рассмеяться тоже — смеяться было мучительно больно. Говорить было больно, даже дышать было больно. Но ей претила мысль о том, чтобы поддаваться этой боли, особенно в присутствии Эсмахан, и она собирала силы в кулак, чтобы говорить так, как делала это обычно. — Неужели я правда так делала? Шах кивает. — ...а когда ты стала чуть старше и прекратила это делать, я не успела выдохнуть и поспать, как Мерджан вырезал для тебя тот проклятый свисток из ветки. И ты его так любила... — она закатывает глаза. — Я была готова убить Мерджана собственными руками. — Полагаю, это были готовы сделать все обитатели дворца и спасло его только ваше расположение,  — хихикнула Эсмахан, смутно припоминая те дни. —  А потом вы предложили мне пожертвовать этот свисток благотворительному фонду, и я была очень горда своим добрым поступком. — Повезло же мне, что у тебя такое доброе и доверчивое сердечко, — подытожила Шах. На какое-то время они замолчали. Это была уютная тишина, возможная лишь с теми, кого по-настоящему любишь, похожая на огромные тёплые объятия. Шах так удавалось молчать лишь с двумя людьми. — Скажи Махпейкер, пусть позовёт Мерджана, — решилась она. — Я должна его поблагодарить. Он её спас. И он сидел у её постели, делая больше, чем должен был, как и Эсмахан. И потому она не удивилась, когда, войдя в покои, он посмотрел на неё всё с той же теплотой. От этого сразу сделалось дурно. — Эсмахан, оставь нас, пожалуйста. Не хочу волновать тебя этим разговором, — попросила Шах. Дочери действительно не стоило снова погружаться в подробности произошедшего покушения, и кроме того, пожалуй, она должна была сказать не только слова благодарности. Улыбка сошла с её лица вместе с тяжёлым вздохом, когда Эсмахан ушла. Можно было не притворяться — ни спокойной и весёлой, ни сильной. И она не способна была притворяться ни равнодушной, ни жестокосердной, поэтому на евнуха старалась не смотреть и не заметила его мрачного вида. — Мерджан, ты... — Фатьма-султан стоит за этим покушением, — перебил он, заставив её буквально подкинуться и сесть на постели,  застонав от боли в ране. Мерджан тут же оказался рядом, удерживая её от того, чтобы она не откинулась резко назад, снова тревожа живот. Он подложил подушки ей под спину. Голос его звучал ровно: — Я готов заплатить за эти слова головой, как и за то, что знал об этом покушении заранее, но ничего не сказал. Она использовала Махпейкер. Не желала тебя убить или ранить — только напугать и обвинить в произошедшем Хюррем, чтобы ты снова была готова выступить против неё. Дыхание сбилось не только от боли в ране. Всё вокруг закружилось, и на глазах выступили слёзы — Шах казалось, что её треснули по затылку, да так, что в ушах звон стоит. Слишком мало стало воздуха, и она хватала его ртом, но ей казалось, что всё равно задыхается, не способная вымолвить ни слова. Мерджан обхватил ладонями её лицо и приподнял, заставив посмотреть на себя. — Я сказал это сейчас, чтобы ты знала: никто не хочет тебя убить. Чтобы ты не думала, что кто-то захочет убить Эсмахан. Я готов ответить за предательство и за всё остальное. Но сначала разберёмся с этим и ты будешь спокойна. Он бы мог солгать. Вначале так и думал сделать, чтобы не разбивать сердце своей госпожи и обезопасить себя. Или хотя бы позволить ей спокойно залечить раны. Но он знал Шах, и знал, что той это не принесло бы спокойствия — неведение и переживания извели бы её куда сильнее, чем этот удар. Графин цокнул о стекло стакана. Мерджан вложил тот ей в дрожащие руки. Часть пролилась на одеяло и ночную сорочку. Ткань неприятно прилипла к коже. — Пей. Зубы  царапнули о край стакана. Она пила, а потом он снова налил воды, и она снова пила, пока виски не перестало так ужасно давить и дыхание не выровнялось. Но она по прежнему не могла говорить. Просто не знала, что хочет и должна сказать в первую очередь, и поэтому просто расплакалась. В очередной раз Мерджан доводил её до слёз. Её все предали. Почему он так с ней говорит? Почему признаётся в таком проступке? Почему решает после этого, когда должен за него ответить? Кто он такой? Неужели оно того стоило, Фатьма? Как она смогла пойти на это? Почему он так её касается? Плечи дрожали, содрогалось всё тело, и от этого рана болела сильнее. — Тсс... Мерджан опустился на постель рядом с ней, и у неё не было сил как-то на это отреагировать. Не было сил ни возмутиться, ни отпрянуть, и она позволила себя обнять — пожелай он её сейчас задушить, она бы и этому не смогла воспротивиться. В неё как будто снова вонзили нож и провернули его внутри. Оглушительно громко билось сердце в чужой груди, к которой она прижималась щекой. Мерджан гладил её по волосам, шептал слова раскаяния — и это было исповедью приговорённого, но не мольбой о прощении. Он говорил, как жаль ему, что ей так плохо, и как жаль, что он оказался причастен к её ранению. Что никогда не сможет этого искупить. Что хотел разобраться со всем сам, но не сделал этого лишь потому, что она никогда не желала воевать со своей семьёй — и он растерялся, чувствовал себя дураком. Говорил о любви, и о том, как возненавидел эту любовь всего на миг. Говорил, кажется, обо всём, что копилось в нём долгие годы, и под звуки его голоса Шах не могла понять, успокаивается она или просто умирает. В какой-то момент она просто затихла. Осознала очевидное: "Он сказал всё, что сказал, и делал всё, что делал, потому что знал наверняка: ему больше нечего терять." Он оскорбил её — и она стерпела. А потом он ещё и предал. Он должен заплатить жизнью. Снова. На этот раз — окончательно. Но голос не дрогнул: — Прости меня, Мерджан.