Грехопадение

— Ваша матушка скоро придёт в себя, иншалла! Когда Мерджан-ага принёс её, я и не надеялся, что она так скоро пойдёт на поправку, но госпожа оказалась сильна. Это ваша забота придаёт ей сил, не иначе! — заверил лекарь. Эсмахан улыбалась, расправляя складки на одеяле. Как бы много слуг и лекарей ни было во дворце, ощущение причастности к заботе о матушке давало чувство контроля — пусть и неуловимую иллюзию, — и Эсмахан это понимала. Мерджан сказал, что это в ней от Шах Султан, когда застал её за уборкой использованных бинтов после перевязки. Её мутило от вида крови на них, но она не могла иначе. Гнала от себя страшный вопрос: «Что, если это — последнее, что я смогу для матушки сделать?» — и впервые уперто не плакала, когда глаза были на мокром месте. Думала, что матушка, должно быть, ею гордилась бы. Держаться помогало и то, что она знала: рядом с матушкой всегда либо она сама, либо Мерджан. Когда лекарь ушёл, она недолго сидела в тишине, прежде чем едва слышно завести колыбельную, которую Шах пела ей в детстве, когда сама укладывала спать. Это был их маленький секрет — никто из служанок этой колыбельной не знал! И маленькая Эсмахан этим секретом очень гордилась. — Баю-бай, мой луч заката, Щёчки — спелые гранаты. Спи, душа моя, не плачь. Лунный свет, дитя ты спрячь. Баю-бай, моя душа, Ночь крадётся неспеша И ведёт с собою сны, Чтобы всю усталость смыть. Баю-бай, мой розов цвет, Спи и помни мой обет: До утра тебя хранить, Из молитв сплетая нить. Она накрыла ладонь матушки своей, сжала — как это делают, желая согреть, — и ощутила, как та сжимает её пальцы в ответ. — Мама?.. Шах Султан открыла глаза. И снова были слёзы, снова суетились лекари, но что гораздо важнее — снова стало легко дышать. Шах не хотелось улыбаться, но она улыбалась для дочери, и для дочери шутила: — Я готова снова впасть в беспамятство, чтобы хоть немного отдохнуть... Едва очнувшись, она успела побывать предметом изучения лекарей, кажется, собранных со всего Стамбула; ей нанёс визит повелитель, Фатьма, Гюльфем и Хюррем с Михримах. Эсмахан смеялась: — Что вы такое говорите, матушка? Поспите, если хотите отдохнуть, но прошу вас, больше не говорите ничего подобного. Она поправила одеяло уже в сто сотый раз. Никак не могла взять себя в руки и перестать суетиться. Шах мягко погладила её по волосам, растроганная. Внутри пронзительным счастьем ныло понимание того, что её прекрасная султанша, её милая девочка всё это время была рядом, заботилась о ней и ждала, когда она очнётся. — Тогда спой мне ещё, — просит Шах, закрывая глаза. Рана ощутимо болела, несмотря на обезболивающую настойку, но она не сомневалась, что уснуть удастся быстро. Слабость не наполняла тело — оно всё было слабостью. — Может, когда я проснусь, лекарь сжалится и позволит мне поесть, — чуть ворчливо добавила она. Говорить не хотелось тоже, речь давалась с трудом, но Шах как будто бросала ей вызов, слишком гордая для того, чтобы быть слабой и слишком любящая для того, чтобы продлить беспокойство дочери хоть на миг. Эсмахан неразличимо фыркнула от смеха. — Будем уповать на его милосердие. В очередной раз она поправила одеяло и тихонько запела: — Баю-бай, мой луч заката... В комнате пахло розмарином и — совсем немного — медью. Это был запах жизни и надежды.