Грехопадение

Ставни на окнах были прикрыты. В полумраке воздух всегда напоминал удушающее марево. В похожем освещении, по вечерам, беседуя со своей госпожой, Мерджан всегда ощущал в груди давящее сладкое томление. Должно быть, похожее удушающее чувство пытался вызвать и Рустем у тех, кого допрашивал — за исключением того, что оно должно было не влечь, а угнетать. Мерджан прикусил щеку, чтобы не усмехнуться, представляя, как вытянулось бы лицо Великого визиря, узнай он об этой ассоциации. Порой каждый раб испытывает самоубийственное желание сказать нечто подобное, глядя на господ и задаваясь вопросом: насколько же ты будешь к этому не готов? Разумеется, это оставалось забавными фантазиями, помогающими сбросить напряжение — иначе в Топкапы служили бы призраки. Мерджан стоял у стены, почтительно склонив голову и вытянув руки по швам. Лицо его не выражало ничего, но ему нравилось наблюдать, как тщетно паша пытается его зацепить и привязать к произошедшему — и не может. Он знал от своей госпожи, а госпожа знала от дочери, что Рустем пытался отыскать взаимосвязь между ним и покушением на Шах, но, судя по всему, повелитель, положившись на уверенность Эсмахан в преданности слуги, велел Мерджана не трогать. Но теперь, после очередного нападения, он был твёрдо настроен не упустить возможности избавиться от надоедливого евнуха и ослабить Шах-султан, очевидно, чувствуя в ней угрозу или попросту желая удовлетворить неприязнь своей юной супруги. Формально и первое, и второе расследование вёл Малкочоглу — стоило признать, он преуспел в расследованиях куда больше всех остальных в этом дворце, — но были те, кого хотел допросить Рустем. Он прошёлся неспеша вдоль стола, заложив руки за спину: — Даже смешно, что приходится об этом говорить: вначале совершается покушение на твою госпожу, и ты оказываешься рядом, хотя быть тебя там не должно, — подводил он итог. — Затем, жестоко избитая, погибает служанка твоей госпожи. В это же время тебя видят сначала покидающим твою комнату, а затем в неё вернувшимся — поздно ночью. А, значит, что? Он повернулся. Мерджан молчал. Рустем подошёл ближе и, не меняя выражения лица, ударил его ладонью по щеке. Не сильно. Не жёстко. Но с расчётом — чтобы унизить. Богатый перстень разодрал кожу на скуле случайно, и паша отряхнул руку. Ещё один секрет, известный слугам, сумевшим прожить достаточно долго: когда тебе больно, стоит сосредоточиться не на самой боли, а на полутонах. Как кровь стекает по коже. Капля тёплая и щекотная — если прислушаться, это оказывается почти приятным. Или вот, на что было похоже касание перстня? Камни были с острыми гранями? Они укололи или порезали? Правда, сейчас было не особенно больно. Но то же самое стоит делать, когда на тебя давят. — Отвечай. Кто, кроме тебя, стоял за покушением? — Простите, паша, мне нечего вам сказать, — голос должен оставаться ровным, но не совсем безразличным. И излишняя эмоциональность, и излишняя холодность могут быть восприняты как расчётливость или как страх перед разоблачением. Можно рассматривать узоры на ковре, отражение в начищенном полу или обувь господ. Но не просто смотреть — нужно представить, что ты их касаешься: какие они на ощупь? Чем пахнут? На что похожи? Если слишком долго и пытливо вглядываться в ковер, можно прийти к выводу, что изображения на нём гораздо более жуткие, чем всё, что происходит вокруг. В юности Мерджан считал это наблюдение верхом своего остроумия. Паша вздёрнул его за грудки, заставляя посмотреть себе в глаза. В такие моменты можно вскрикнуть, изобразить испуг или дать ему волю: подтвердить власть, силу и величие своего истязателя. Тогда он может смягчиться или, наоборот, сильнее войти во вкус — в этом каждый уникален. Но в любом случае, Мерджан всегда считал это ниже своего достоинства. От визгливых евнухов, готовых ужом извернуться, вроде Сюмбюля-аги, — его тошнило. Для служанок и наложниц подобную слабость он считал простительной... — Я спрашиваю, — процедил Рустем, — куда. ты. ходил. этой ночью? — Простите, паша, — вежливость может быть приемлемым и приятным издевательством в определённые моменты, — с тех пор как на госпожу Шах-султан напали, у меня стало плохо со сном. Приходилось даже брать снадобья... — он действительно брал снадобья, чтобы в случае необходимости его "бессонницу" могли подтвердить, и выливал их понемногу. Обилие пустых пузырьков также не должно было вызывать вопросов, — но лекарь сказал, что лучше не пытаться сразу уснуть, а заняться чем-то, пока не... Ноздри Великого визиря раздулись: — И давно ты стал таким чувствительным, Мерджан-ага? Думаю,темница поможет справиться тебе с этим недугом, а заодно решит твои проблемы с памятью. Он снова замахнулся для удара, на этот раз явно собираясь вложить в него всё раздражение и накопившуюся ярость. Мерджан рефлекторно зажмурился. Но вместо звука от удара раздался звук резко распахнувшейся двери. Рустему пришлось отпустить евнуха, чтобы поклониться. Мерджан склонился тоже. — Госпожа. Она стояла в окружении служанок, поддерживавших её, но всё равно слегка пошатывалась и дышала громче, чем когда была здорова. — Ты решил лишить меня и второго преданного слуги, Рустем? — но голос её звучал твёрдо. Мерджан лишь на секунду поднял глаза. Простое платье, быстро, но аккуратно убранные волосы, ожерелье — украшения господ их броня, указывающая остальным на их положение. — Так сильно хочешь оставить меня беззащитной? Шах смотрела прямо и не собиралась церемониться. — Я лишь хочу найти виновного, госпожа, — тон между почтительным и издевательским, но недостаточно, чтобы это оказалось фатальным. — Стоило согласовать с вами этот допрос, но вы так слабы после трагедии... — Я достаточно сильна, Рустем, чтобы задаться вопросом: ищешь ли ты виновного или того, кого можно обвинить, — Шах перенесла вес с одной ноги на другую и пару раз моргнула, но не поморщилась. Мерджан с силой стиснул челюсти — ей было больно стоять. Было больно сюда идти. Было больно говорить и больно ощущать себя нуждающейся в поддержке служанок — он знал — это было хуже всего остального. — Постарайся запомнить: Мерджан действует лишь по моему приказу. Может, ты меня рискнёшь обвинить? Попробуй. Она резко развернулась, не желая продолжать этот разговор, пошатнулась, и её пальцы с силой вцепились в руки сопровождавших её девушек, старательно глядевших в пол. — Мы уходим. Мерджан. — Простите, госпожа, — тихо окликнул Рустем, — понимаю, тема обвинений для вас болезненна. В прошлый раз вам пришлось спешно покинуть столицу после них. Шах замерла. Казалось, воздух превратился в лёд. Не оглянулась. — Это были не твои обвинения. Не обольщайся, — она замолчала, собираясь уйти, но снова заговорила. — Может, в этом и дело? Так ли уж дорого стоит твоё слово в этом дворце... в твоём дворце?.. — она всё же оглянулась, лишь слегка, чтобы мимолётно скользнуть взглядом по лицу мужчины, насладиться той бессильной злобой. — Так сладко отыграться на том, кто не может ответить... Это кажется таким знакомым, но не могу припомнить: почему? Может, ты вспомнишь? Она покинула кабинет Великого визиря, чтобы, как и пришла, в сопровождении служанок и охраны вернуться в гарем. В коридоре Мерджан поспешил ей помочь, и она с облегчением оперлась на его плечо, но так и не позволила себе полностью расслабиться или проявить усталость — и без того отражавшуюся на её посеревшем лице. — Госпожа, не стоило... — шепнул Мерджан, сожалея, что она не позволит отнести ее в покои ра руках, сославшись на ее слабость. Выказать беспокойство и благодарность — большее, что он сейчас мог, чем помочь ей идти. Его внутренне потряхивало от злости после того, как непозволительно вёл себя Рустем... Шах не дала договорить. Взбесилась от первых неосторожных слов, зашипела разъярённой кошкой: — Ты учить меня вздумал?! — от боли, злости на всё произошедшее, усталости и своей слабости она, казалось, была готова расцарапать горло кому угодно. На её висках блестели капли пота. — Снимите это. Проклятое платье, — торопила она служанок уже в покоях, отшвырнула ожерелье на стол. За прошедшее время она успела возненавидеть свою кровать, но сейчас сильнее чего-либо другого желала лечь. Завалилась на постель, как только платье упало к ногам, надетое прямо на ночную сорочку. — Уйдите. Прочь. Она дрожала, дрожал её голос. Мерджан беспомощно медлил — он не хотел её оставлять. Он знал, что сейчас будет нужен ей, даже если она прогонит. Мог бы ослушаться, но не в присутствии других слуг. Благо, она сама окликнула: — Мерджан, не ты. Нужно обсудить... Они остались в покоях вдвоём, и её речь оборвалась. Она устало откинулась на подушки, закрыла глаза. Тяжело дышала. Вцепилась пальцами в его ладонь, когда он сел рядом. Цокнул пузырёк. Мерджан поднёс к её губам стакан с обезболивающей настойкой, разбавленной в воде. Она выпила её залпом, с отвращением думая, что спустя какое-то время ей захочется в туалет, куда придётся идти через боль, а потом опять пить проклятую настойку... и так по кругу. Человеческое тело было отвратительным, да простит ее Создатель. Особенно больное. Какое-то время они сидели молча. Мерджан  гладил её руки, мягко касался изящных костяшек губами, и постепенно её дыхание выравнивалось. — Что у него есть? — наконец спросила она, так и не открыв глаз. — Ничего, кроме подозрений. Мне не пришлось даже уничтожать улики — их не было. Поблизости места, где Махпейкер умерла, меня тоже не было. В момент её смерти я был у себя. Шах кивнула. Мерджан уже рассказывал о способе убийства, но нужно было убедиться. Она одобрительно похлопала его по тыльной стороне ладони, а потом вдруг спросила то, что упускала до сих пор: — Никак не возьму в толк, как именно ты её отравил? — она нахмурилась. — Не угощал же ты её посреди ночи лукумом? Она слегка наморщила нос, попытавшись это представить. Мерджан поджал губы. Что-то надо было выдумать такое… — Она очень переживала, — нашёлся он. — Я сказал, что принёс ей успокоительной настойки. Шах резко распахнула глаза: — Ты отдал ей пузырёк с... — Нет. Только предложил попробовать. Шах покосилась на него с подозрением, но никак не могла сообразить — ни в чём, ни почему её обманывают, и решила поверить, хотя это казалось слишком странным. — А если бы она что-то заподозрила и отказалась... ладно... — она тряхнула головой, решив, что это не стоит того, чтобы тратить силы. Её прохладные пальцы коснулись подбородка Мерджана: — Покажи. Он слегка повернул голову, демонстрируя ссадину и размазанную по щеке подсохшую кровь, о которых позабыл, после чего выпустил ладонь Шах из своей и встал. — Нужно привести себя в порядок. — Нет. Стой. Сядь. Он снова опустился на постель султанши. Она потянулась к тумбе у кровати, взяла один из бутыльков и бинт. Прикосновения были мягкими. К коже вокруг царапины и к ней самой. Мерджан сглотнул, почему-то не зная, куда деть глаза. Шах — нежная, но хмурая от сосредоточенности, словно обрабатывала серьёзную рану. От этого стало смешно, и он сдавленно фыркнул. — Что такое? Печёт? Болит? — не поняла она. — Нет. Совсем нет. Благодарю, госпожа. Шах. — Ладно, — сделав всё, что нужно, она критически оглядела результат своих трудов, словно ожидавшая, что ссадина зарастёт, и теперь разочаровавшаяся. — …Когда Эсмахан в детстве ударялась, разбивала коленку, я всегда спрашивала, печет ли, а потом дула на ранку и целовала рядом, — вдруг вспомнила она как-то рассеянно. Мерджан помолчал. Затем кивнул: — …Печёт. Шах так же рассеянно моргнула, посмотрела на бинт в своих руках. Потом — поняла. — Правда, печёт? — уточнила она, подаваясь вперёд и складывая губы трубочкой, чтобы подуть на ссадину. — И болит, — восторженно подтвердил Мерджан. Она прыснула со смеху. Склонила голову и закрыла рот ладонью, чтобы отсмеяться. — Нет-нет, болит! — рассмеялся Мерджан. — Ладно уж, — согласилась Шах, вцепившись в его плечо, чтобы меньше дрожать от смеха и не тревожить рану, — позови лекаря. Л... л... ла… — ей казалось, что она сейчас задохнется, и она всхлипнула, роняя голову Мерджану на грудь: — Лале-е а-агу. — Боль прошла — достаточно было только представить, — упаднически констатировал Мерджан. Она глубоко вдохнула. Отсмеявшись, подняла на евнуха взгляд — и опять прыснула со смеха. А потом коснулась губами кожи чуть ниже ссадины, и это было больше, чем всё, что прежде.