Грехопадение

Шах накрывает рот Мерджана подушечками пальцев, когда он пытается перехватить поцелуем её губы. — Нет. Не глупи. Я не могу выглядеть зацелованной. В любой момент может прийти Повелитель. Тень улыбки тает под её ладонью, Мерджан отстраняется. — Не стоило из-за меня покидать гарем, — говорит он, но в голосе его слишком явно проступает благодарность. С ним, в сущности, ничего страшного бы не случилось: у Рустема не было доказательств. В худшем случае — ещё пара пощёчин или пару дней в темнице. Если не убили, пока Шах была далеко, то теперь — тем более не рискнут. Он говорит об этом, и Шах кивает. Но тем ценнее касание её холодных пальцев на щеке под ссадиной: — Я знаю, но это никуда не годится, — она не произносит вслух: "Ты мой. С тобой так нельзя", — но этого хватает, чтобы Мерджан опустил взгляд, вдруг растерявшись, как будто впервые осознал, что находится не на своём месте. — Ты меня любишь? — вдруг спрашивает он как-то совершенно по-детски. Шах хочется поморщиться: мол, нет, Мерджан, просто в последнее время я открыла в себе удовольствие от того, чтобы делать глупости и унижаться. Здорово, что ты такой наблюдательный, Мерджан. Да от твоих предположений дара речи лишиться можно. Повезло же мне иметь такие глаза и уши в гареме, полагаясь на твое видение реальности. Как думаешь, есть ли что-то между Повелителем и Хюррем? Она прикусывает язык, пока этот парад острот проносится в её голове. — Люблю, — сквозь поджатые губы звучит почти как претензия, — но не думай, что я потеряла голову и сразу побежала к Рустему, так глупо поставив нас под удар. Губы Мерджана расплываются в слишком широкой улыбке. Шах думает, что он похож на лягушку — чтобы не думать, что он милый, что эту улыбку хочется поцеловать, и чтобы не улыбнуться в ответ. Что-то внутри неё от этого мечется в паническом ужасе, и к горлу подкатывает тошнота. — Хватит. Соберись, — велит она, отворачиваясь. — Иди, позови лекаря. Скажешь, что мне стало хуже. И займись... чем-нибудь. Мерджан позволяет ей сбежать. Покидает покои, напоследок лишь мимолётно сжав её пальцы в своих. Он не заходит к ней снова, когда возвращается вместе с лекарем, а остаётся ждать у двери. Не заходит и после. И она ему за это благодарна: когда придёт Повелитель, ей нужно выглядеть взволнованной, а не быть. Поэтому, перелистывая сборник рубаев Омара Хаяма, она периодически отвлекалась на то, чтобы на пару секунд поднести к глазам флакон с едкой настойкой. К тому моменту, когда взволнованный брат решает её навестить, её глаза выглядят болезненно красными. Книгу она успевает сунуть под одеяло. — Шах Хубан, как ты? Зачем ты туда пошла? Она не любила этого делать. Слабость — сила наложниц, а не госпожи. И по своей натуре слабой она не была, но точно знала, что чтобы выглядеть убедительно жалкой говорить нужно так, будто перед губами горит свеча, и ты стараешься не тронуть дыханием сияние слабого огонька, а смотреть нужно, словно сквозь предметы и людей. — Простите, Повелитель. Я не должна была. Рустем-паша делает, что должен, просто... — она осекается, давая возможность себя перебить. Сулейман хмурится, не понимая: — Рустем?! Он тут при чём?! Шах переводит дыхание, собираясь с силами, чтобы сплести историю, которая почти имела место быть, и которой ещё никто не знал. Когда от дневного сна её разбудила служанка, чтобы сообщить ожидаемую новость о том, что Великий визирь вызвал Мерджана на допрос, Шах её похвалила. Хороший хозяин — цыплятам счёт ведёт, и каждый, кто служил Шах долго или коротко, знал: в любое время дня и ночи, в любом состоянии она должна быть в курсе, если что-то произошло с кем-то из её слуг. Даже если это молчаливая служанка, что приходит разворошить угли в камине её покоев. Особенно если это молчаливая служанка, что приходит разворошить угли в камине её покоев. Потому что самые серьёзные проблемы всегда начинаются с мелочей, на которые легко не обратить внимания. И предательство Махпейкер было тому доказательством. В очередной раз отдалив её, задвинув в тень Мерджана, но не проконтролировав, что с ней происходит, Шах оказалась предана и ранена. Шах не чувствовала себя отмщённой, когда Мерджан её убил, и убийство это её не радовало. Оно просто было закономерностью. Но это была грустная закономерность, потому что даже не испытывая к человеку симпатии, сложно не привязаться, когда он так долго находится рядом, и сложно... смириться с тем, что его больше нет. Об этом не говорят. Не принято. Но едва ли даже самый жестокосердный из господ сумел бы отрицать это, в полной мере оставаясь честным с собственной совестью. Так что жестокая смерть служанки не принесла удовлетворения. Тем не менее, что-то злое и мстительное приятно урчало от осознания, что предательница послужила им своей смертью — и послужит после смерти. План Мерджана, заключавшийся в том, чтобы после дерзкого убийства близкой служанки Шах повелитель сам поселил его в покоях его госпожи, был хорош. Но мог быть куда лучше и полезнее. Именно поэтому, услышав, что Рустем забрал Мерджана на допрос, Шах оделась и пошла взглянуть на тело Махпейкер. Она чудесно понимала то, о чём позже так наивно ей говорил Мерджан: ничего по-настоящему страшного паша с ним бы не сделал. А остальное Мерджан мог выдержать. Более того — он бы сделал это с достоинством. Но это не значило, что Шах собиралась это позволить. Просто защищать не раба, а человека, которого любишь и с которым делила ложе, нужно куда изощрённее и осторожнее; чтобы твое беспокойство не связывали исключительно с ним, но при этом так, чтобы ни у кого больше смелости не хватило его тронуть. Тело Махпейкер, которое тщетно обследовали на яды — Мерджан позаботился, подобрав тот, что можно было выявить лишь у живого человека, — выглядело ужасно. Девушка была словно исписана синими чернилами: многочисленные синяки, кровоподтёки... багровое пятно под желтой шеей, словно бедняжку пытались заставить замолчать одним нажатием пальцев. Шах закрыла глаза, но даже за закрытыми веками продолжала видеть уродливую картину. Измятый, начавший гнить цветок. Яд делал ткани чувствительными. Она это знала. Достаточно было одного лёгкого удара или сильного прикосновения, чтобы на коже остался отпечаток. — Я предупреждал, госпожа, вам не стоило этого видеть, — тихонько напомнил лекарь, на которого она опиралась, оставив служанок за дверью, чтобы они не видели. Хотя из их испуга и можно было бы извлечь пользу. — Ей было больно. Так страшно... — горло саднило, и голос дрожал не потому, что она пыталась вложить в него скорбь. Она скорбела, не желая, впрочем, изменить свершившегося. — Стоило держаться ближе ко мне, Махпейкер... бедняжка. — Госпожа, пойдёмте. Вы простились, как и хотели, незачем больше смотреть. Она вышла в коридор, шатаясь. Страх, горечь, раскаяние, вина... — Мне нужно присесть. Нужно было задушить их в себе, оставив только внешний след и историю. — Где Мерджан? Позовите его... мне очень тяжело, — велела она девушкам, среди которых не было той, что её разбудила. Пока евнуха искали, а лекарь поил её успокаивающим настоем, усадив, она успела справиться. Её пугало то, насколько легко это стало получаться с возрастом. Как будто с каждым годом в ней становилось всё меньше человеческого. Она будто превращалась в окаменелость понятия "госпожа". Сухое определение... и всё же, для того чтобы закостенеть полностью, в ней было слишком много живого, чувствительного. Верящего. — Госпожа, Мерджана Рустем-паша забрал на допрос. — На допрос? — переспросила она, будто не веря. Будто не знала. Заметила, как молчаливо удивился лекарь, в тот страшный день покушения, забравший её из рук Мерджана, который упёрто зажимал рану, не дав ей окончательно истечь кровью. Требовательно она протянула к служанкам руки, чтобы те помогли ей встать. — Думаю, мне нужно поговорить с Великим визирем. Теперь перед Султаном она оправдывалась нарочито невпопад: — Глупо вышло. Я понимаю сейчас, но тогда... я всё никак не могла перестать думать, как она умирала. Никто не защитил её, служившую мне так долго и так верно. Никто не помог. И уже ничего не вернуть. И... я узнала о Мерджане, что его допрашивают. Его, который не дал мне умереть, избивают... — Шах судорожно выдохнула и подняла виноватый взгляд, встречаясь с глазами брата. — Каждому — своё место. Но... верность ведь заслуживает... чего-то? Шах знала, куда и как бить. Знала, чей образ в его душе пробудит слово "верность". И в миг она увидела перед собой шехзаде. Трогательного мальчика, младшего из ещё живых братьев, не смевшего мечтать о троне. Наверное, это видела Хюррем, когда оставалась с ним наедине. Наверное, потому и оставалась так часто, что умела это разглядеть. — Ты права, нет ничего важнее верности, — согласился Сулейман. — Я поговорю с Рустемом и Малкочоглу, Мерджана больше не тронут. И пускай не отходит от тебя и на шаг, пока убийца не будет пойман. — Спасибо за заботу, Повелитель. Меня и без того хорошо защищают... - заверила она с трогательной благодарностью, но тут же поспешила покорно склонить голову пока он не передумал. — Но раз вы считаете это разумным... мне и вправду порой мерещится, — губы дрогнули, она снова судорожно вдохнула. Сулейман коснулся ее щеки, утешая. — И насчет Эсмахан... Шах мягко, словно извиняясь, коснулась его ладони. — Я знаю, где Эсмахан будет в безопасности. Есть место, о котором никому не известно. Будет разумно, если все посчитают, что она уехала обратно, в Конью... Султан кивнул. — Отправим в Конью экипаж с переодетой служанкой. Если кто-то планирует навредить Эсмахан, на него нападут и мы сможем схватить виновных.