Грехопадение

День выдался длинным и тяжёлым, так что Шах чувствовала себя уставшей, хотя солнце за окном ещё даже не клонилось к горизонту. Она лежала с закрытыми глазами, чувствуя себя гончей, которая даже во сне упрямо продолжает перебирать лапами. Уснуть не удавалось — горечь настойки на губах ощущалась раздражающе ярко, пускай она уже и запила её водой несколько раз, а в голове перемешивались обрывки разговора с Повелителем, как будто она сама себе пересказывала отдельные реплики, проверяя — всё ли сказала правильно и ничего ли не упустила. Но мысли не держатся. Нить уходит — и вдруг возвращается совсем другой. "Лягушка". Она вспоминает, как он улыбнулся — глупо, расплывчато, слишком счастливо. И как ей пришлось в срочном порядке придумать, что он смешной, чтобы не подумать, что он любимый — без этого уже произнесённое признание словно могло существовать как-то в отрыве от неё. Шах жмурится сильнее. Сначала — чтобы не вспоминать. Потом — чтобы не забыть. Пальцами невольно проводит по щеке. Там, где были его губы. Там, где у него была ссадина. Она резко выдыхает и сжимает одеяло. Горло сдавливает от нежности, от усталости, от чего-то, что не укладывается в приличные слова. — Глупый, — почти шепчет она. — Дурацкий. Он должен был скоро прийти, чтобы остаться здесь. И Шах ждала, как никогда не ждала в своих покоях мужа. Изворачивалась от собственных мыслей, но всё равно приходила к осознанию: Мне хочется — его. Не тела. Не страсти. Просто — его голос, тихий, тёплый. Его взгляд, который ищет на её лице не силу — а разрешение. Его руки, не касающиеся без спроса. Но будто умеющие касаться даже на расстоянии. Но если бы не эта рана... Шах вспоминала, как он стоял перед Рустемом. Внешне беспомощный перед властью, но внутренне несгибаемый. Сильный. Спокойный. Надёжный. Слишком высокий. Какой-то даже нелепо длинный. С этой своей глупой улыбкой и бесцветными глазами. С гладкой кожей на лице, словно у женщины или у мальчика. Шах поморщилась. Потом тихо засмеялась. Ничего не выходило — всё это казалось красивым. Всем этим хотелось обладать и касаться. Думает ли он о ней так же? Может, и не думает. Он же… Если думает, то, наверное, не чувствует ничего, никакого отклика. Но тогда почему он всегда так тянется и касается? Шах чувствовала, как каждая последующая мысль делает её всё более жалкой, и раздражалась. Она и без того сегодня вынуждена играть эту роль — теперь в неё воплощалась. Мерджан приходит не скоро. Шах слышит звук двери, знакомые тихие шаги и вначале хочет притвориться спящей — потому что вдруг он заметит, — но эта мысль её злит своей слабостью, поэтому она вскидывается раздражённо, и мужчина, действительно считавший, что она спала, вздрагивает от неожиданности. Шах думает, что так ему и надо. — Если бы во дворце действительно был убийца, меня бы уже успели убить, — из-за его мимолётного испуга и вызванного этим веселья голос звучит скорее капризно, а не недовольно, как должен. Мерджан понимает это по-своему, поэтому вместо того чтобы замереть со склонённой головой и извиниться, подходит ближе. — Повелитель долго говорил. Об убийстве, Эсмахан, о том, чего ждёт от меня, — он забирает лицо госпожи в чашу из своих ладоней и склоняется, оставляя короткий поцелуй — почти щелчок — на кончике носа и на губах. Но Шах не успевает высказать возмущения, потому что давится смехом, когда Мерджан говорит: — Велел следить за тобой и рассказывать ему, если ты снова решишь сделать что-то, что может тебе навредить. Шах заглядывает в его глаза и видит там тусклое веселье, беспокойство, но не испуг. Он не знает. Он думает, что Сулейман имел в виду поход к Рустему, а не то, что она видела Махпейкер. И ей совсем не хочется сейчас об этом говорить. — Так и быть, — выдыхает она. — Расскажешь Повелителю, какими глупостями я тут занимаюсь, — её пальцы пробегаются по его ладони, скользнув под кромку рукава, берутся за неё, чтобы оттянуть, будто поправляя, и исчезают. Шах следит за ними взглядом, а потом снова поднимает тот на Мерджана: — Что-нибудь придумаем. Пускай увидит, насколько ты полезный шпион. Если нет больше ничего, что мне стоит знать прямо сейчас — иди, обустройся там, — она кивает на боковую комнатку, где ещё вчера обитала Махпейкер. Ей наконец удаётся уснуть под тихие звуки его возни с вещами.