Грехопадение

Мерджан смотрит на неё сначала удивлённо, потом — пристально и настороженно. Под этим взглядом внутри у Шах будто щёлкает кремень, и холодная злость вспыхивает, как пропитанный маслом факел. Он смотрит как тот, кто может определить её ценность своей любовью. Своим желанием. Но хуже всего то, что он впервые смотрит как тот, кого не прогоняют, но кто хочет уйти. Поэтому, прежде чем он успевает сказать хоть слово, Шах велит, глухо от тяжести в груди: — Нет. Не важно. Иди к себе, — она забирает в руки книгу, оставленную на постели. Открывает на закладке. Строки перед глазами размыты, как будто воздух подрагивает от жары. Та игривая нежность, что она испытывала только что, пряча от Мерджана лицо в складках одеяла, две недели покоя и тепла в кольце надёжных рук сужаются до размера комариного укуса, который хочется разодрать. И сегодня они собираются сделать это в четыре руки — Мерджан уходит, даже не оглянувшись. Кончики пальцев подрагивают, когда она, захлопнув книгу, останавливает его за шаг до того, как он успевает скрыться в комнате для слуг. — Но ты же уходишь не потому, что я так сказала, — её голос звучит жёстко, как звучал всегда, когда она была недовольна. — Почему, Мерджан? Оба замирают. Она — вцепившись ногтями в кожаный переплёт; он — застыв в дверном проёме так же тяжело и неестественно, как шёл. В воздухе повисает встречный невыказанный вопрос. Мерджан медлит, а затем возвращается к постели, чтобы опуститься рядом, не глядя на неё. На его лице играют желваки. Он не спешит говорить, задумчиво разглядывает собственные пальцы какое-то время. — Что-то не так. Где-то внутри будто джин сидит и в один момент отравляет разум, — он поднимает на неё взгляд. Не злой, не любящий, не обиженный. Безмолвно спрашивающий. Шах кивает, потому что, окликнув его, больше всего на свете хотела, чтобы он не оглянулся. И сейчас, когда он её привлекает к себе — не в горячем желании удержать, не с бережной нежностью, а как будто... просто потому что так нужно, она упирается ладонью в его плечо, оставаясь в объятиях через силу, так же, как он продолжает её в них держать. Как будто они незнакомцы, внезапно оказавшиеся в руках друг друга. Это не впервые, но впервые они об этом говорят. — ...Кое-чего я боюсь больше, чем разоблачения и казни, больше позора, — её голос звучит заторможенно, когда она снова заговаривает, отыскав в себе что-то похожее на правду, но так и не уверенная до конца, что именно скажут облаченные в слова смутные образы. — Хатидже и Ибрагим... любили. Встречались тайно, сумели добиться никаха. Потом... ты сам видел. Видел? ...я думала, знаешь, когда люди выбирают — это не так. Я так завидовала. А сейчас, знаешь... — Она замолкает, кусает губы, вцепляется в ткань кафтана, не отдавая себе отчета в том, что это — чтобы удержаться, когда он оттолкнёт. — ...С Лютфи было лучше. То есть легче. Просто постоянно мерзко и... никак — даже не пусто. Не страшно, потому что я всю жизнь ждала возможности его потерять так, чтобы Эсмахан сумела мне это простить. Мерджан не отталкивает. Его пальцы скребут по напряженной спине скорее задумчиво, чем утешающе. Он говорит так же спутанно и невпопад, но о том же, и Шах досадливо закусывает губу, потому что это же Мерджан: он должен был знать, что сказать и что делать, когда не знала она, но в его словах нет решения — только собственное бессилие и страх. — Ты знаешь, как сделать больно — даже благодаря за службу, как тогда, два года назад. Уехать, не попрощавшись, было бы милосерднее. Так, по крайней мере, я бы остался с мыслью, что моя преданность не стоила ничего — это лучше, чем знать, что она стоила недостаточно. Но это не было важно, потому что я был рабом. Сейчас я тоже раб. И я всегда буду рабом, даже с вольной; когда ты благодаришь, целуешь, держишься за меня — всегда. Я думаю, что однажды именно это меня убьёт, скорее, чем разоблачение, — его голос звучит твёрдо и уверенно — не как у неё. Так говорят, когда высказывают то, что вертелось в голове слишком долго, а не то, что только нащупывают. — Но я не врал, когда говорил, что если всё и закончится моей смертью — оно того стоило. — Потому ты не захотел рассказывать больше? — Шах отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза, но он смотрит поверх, избегая встречаться взглядом. — Потому что, узнав, я могу сделать больно? Или потому что пока я не знаю больше, ты хотя бы в прошлом остаёшься полностью свободным? Почему же, если со мной так плохо, ты не ушёл, получив вольную? Он по-прежнему на неё не смотрит, но всё равно ясно видит и колючий блеск в глазах, и едва заметный излом бровей, и залёгшую меж них морщинку. Он по-прежнему не смотрит, и она в последний момент останавливается, проглатывает приказ «смотри на меня, когда я говорю!» — А зачем ты позволила остаться, если теперь велишь уйти каждый раз, стоит тебе признать или показать, что я что-то значу? — Потому что ты нужен, — выходит раздражённо, но почти неслышно. Мерджан наконец опускает на неё взгляд, замирает, а затем, словно зачарованный, медленно склоняется к ее губам, но она уворачивается, чтобы поцелуй не мазнул даже по щеке, словно он мог разъесть кожу и с трудом складывающиеся мысли— Это то же, о чём сказал ты. Это дает тебе власть. Когда у человека есть власть, он, даже любя, сделает с тобой то, что посчитает нужным, когда это будет удобно ему. И я не знаю, что с этим делать. А так, как знаю, не хочу и не могу. Она снова смотрит с требовательной надеждой. И она имеет на эту надежду право с тех пор, как пообещала довериться. Вот только подготовить всё необходимое, чтобы в случае подозрений относительно их связи водить за нос следствие, оставив её чистой, куда проще, чем придумать, что делать с чем-то настоящим. — Я тоже этого не знаю, — с досадой признаёт Мерджан. — Остаётся поступать по совести. Во всяком случае, тогда, что бы ни случилось, мы будем знать, что сделали всё возможное. Даже если совесть окажется обманчивой. Шах усилием не морщится. Это глупость — с тех пор, как её совесть стала указателем ветра. Но Мерджан не заслуживал чувствовать себя глупцом, особенно сейчас, сказав самое разумное, что было возможно. Она поднимает на него взгляд, когда он снова встаёт с постели, но забирает её руки в свои: — Поэтому сейчас я всё же воспользуюсь своей пугающей властью и уговорю тебя пройтись. Так ты скорее окрепнешь, сможешь поговорить с Фатьмой и положить конец распрям в гареме, сделав его безопасным для возвращения Эсмахан и для нас. Потом ты отдохнёшь, и пока ты будешь засыпать — я расскажу то, что ты захочешь услышать, чем бы это ни было. Договорились? Шах переводит дыхание. Моргает, словно желая смахнуть с ресниц влагу, но они сухие. Только в переносице тянет. Она думает, что тогда, узнав о предательстве, было приятно сорваться — пусть после рыданий ей и казалось, что в голове что-то лопнуло, настолько она была тяжёлой. В остальное время она будто не могла нарушить собственного, данного давно приказа не проявлять слабости. Она знала: в такие моменты её лицо выглядело сердитым — даже Эсмахан порой пугалась в детстве. Поэтому она приподнимает уголок губ. — Признайся, ты подстроил этот разговор, чтобы заставить меня ходить? Улыбка Мерджана — такая же тусклая и вымученная, но такая же искренняя в желании улыбнуться — ей. От этого становится чуть легче дышать. — Нет, я вовремя догадался, что его подстроила ты, чтобы не ходить, и сумел вывернуть всё в свою пользу. Вставай. — Невероятно, — Она сцепляет зубы, поднимается с кровати, тяжело опираясь на его руки. — Так что ты говорил о власти? — Что коварно упьюсь ею, решая, с какой стороны мы начнём обходить ковёр сегодня.