Грехопадение

— Так о чём я должен тебе рассказать? — О том, что готов мне доверить. Остальное я подожду. Она сонно смотрит из-под полуопущенных ресниц, затем выдыхает и переворачивается на бок, закрывая глаза, словно ожидая услышать сказку на ночь. — А если я не уверен, что ты правда хочешь это слышать? — Я хочу услышать тебя. Я бы могла сказать, что слишком устала, чтобы что-либо слушать... но это мой выбор. — В этом и суть. Поэтому тебе может не понравиться то, что я скажу. — Мерджан. Он замолкает, медлит, а затем Шах чувствует, как в ладонь ложится лёгкая ткань. Пальцы, отдающие её, задерживаются чуть дольше, чем нужно. Он боится, что она не возьмёт. Или боится, что возьмёт слишком легко. Она сжимает её, затем открывает глаза, чтобы взглянуть. Хлопковый носовой платок. Багровые пятна не выстирались, стали бледно-коричневыми. — Я не выбирал. — Что это? — Однажды мы поехали в рощу вдвоём, Махпейкер слегла с жаром... Вдвоём же они возвращались домой. Колёса кареты мерно стучали по камням. В окно смотреть не хотелось, сумерки искажали силуэты деревьев и кустов, делая их похожими на чудовищ. Глупо. Главное чудовище должно было только на следующий день вернуться после поездки в Стамбул. Шах надеялась, что его что-нибудь задержит. — Госпожа, простите, — она не шелохнулась, только перевела на Мерджана взгляд, такой же отрешённый, каким всё это время смотрела на колыхающуюся занавеску, — вам всё же стоит снять обувь, — снова мягко сказал он, очевидно подумав, что её хмурость вызвана болью. Туфли натерли ей ноги ещё в первые минуты прогулки, но с присущим ей упрямством Шах не пожелала ни возвращаться домой, ни даже признавать этого: она проделала долгий путь, чтобы прогуляться в роще, а, значит, она будет гулять в роще. Мерджан целый день наблюдал, как гордо она ковыляла среди деревьев и трав, усиленно стараясь наслаждаться красотой и умиротворением, и на осторожные выражения беспокойства с ледяным раздражением отрезая, мол, всё в порядке и это не его ума дело. В карете ноги и вправду продолжали болеть. Шах чувствовала, как они отекли из-за мозолей, и подозревала, что, вернувшись домой, снимет их вместе с собственной кожей. — Я собрал немного тысячелистника и мяты во время прогулки. Если вы нанесёте сок... — Делай, что считаешь нужным. Она слишком устала. Мерджан молча опустился перед ней, снял туфли, и её воспалённая кожа обожгла его пальцы жаром. Он смочил платок водой из фляги, промокнул ступни бережно, почти с благоговением, как будто касался чего-то священного. Дышал через раз. Сунул влажный платок в карман, будто в забытьи, и размял в ладони травы, выжав сок, а затем нанёс тёплую зелёную кашицу ей на кожу — так, как делают это с тем, что дорого и болит. Он бы думал, что это было сном, если бы не платок. Сейчас Шах сжимает тот в пальцах и вздрагивает от смеха. Но он не успевает болезненно отозваться под рёбрами. — Не думай, что я смеюсь над тобой. —Ей в страшном сне не могло присниться, что однажды она об этом расскажет. Но откровенность за откровенность? — Было удобно сделать вид, что я просто слишком устала, чтобы сопротивляться твоей заботе. Но я думала... скоро приедет паша. Будет касаться меня. Я думала, если моё терпение — награда за службу и преданность династии для одного мужчины... почему я не могу позволить невинное прикосновение тебе, чтобы укрепить твою преданность? Я ведь действительно натерла ноги, а ты... не будешь делать ничего предосудительного. Она снова закрывает глаза, боясь встретиться со взглядом, который и так слишком ощутим. — Я этим не горжусь, Мерджан, но теперь уже почти не стыжусь. Сложно не понять, когда тебя любят, ещё сложнее от этого отказаться и потерять. Шах видела, как тогда подрагивали кончики его пальцев, видела его взгляд — от такой ерунды... Тогда она и подумать не могла о взаимности, о том, чтобы желать Мерджана, но было бы досадно это упустить. Она прислушивается, опасаясь, что он может обидеться на ту глупую проделку, осознав, как давно она начала играть с его чувствами, упустив, как много в этой игре было нежной, пусть одновременно и жестокой, привязанности. Но он должно быть понимает, потому что его голос становится медленнее и глубже: — Ты бы не потеряла. Нельзя просто потерять руку. Это как рука. Или как кожа. ...Точно, как кожа. Ты не выбираешь, чтобы она на тебе была, просто знаешь, что по-другому не можешь быть ты, она нужна тебе. Так и любовь, и желание. Они просто всегда со мной — во всём, что я делаю, во всём, что вижу и слышу с тех пор, как я полюбил тебя, спустя годы, проведённые рядом, каждый день убеждаясь, что это не чувство и не потребность его ощущать — это просто ты. У Шах вздрагивают ресницы, будто он прикоснулся к ним. И кажется, она готова посмотреть, сказать что-то в ответ, но она ничего не говорит, даже не двигается — только тишина становится чуть плотнее, прежде чем Мерджан снова заговаривает: — ...в каждом взгляде, в движении плеча, в том, как и что говоришь, в том, как стоишь, как смотришь, какие решения принимаешь и на что ради этого идёшь. Это не про радость, не про покой, не про слабость и не про нужду. Это просто… ты. И я не знаю, как не любить. Не знаю, как не желать, потому что желание — это ты. Даже сейчас, когда ты так слаба, потому что я думаю, — его голос обрывается на выдохе, прежде чем продолжить, — каким горячим, уязвимым и медленным становится твоё тело. И мне нравился даже запах крови на снятых бинтах, потому что это твоя кровь. Он замолкает резко. Шах думает, что он сейчас сглатывает или с силой стискивает челюсти, решаясь говорить дальше. Может, ждёт, что она остановит? Но она лишь едва заметно шевелит пальцами, вжимая платок глубже в ладонь, ощущая, что ей нужна хоть какая-нибудь опора, и роняет нервный смешок, всё же не справившись с напряжением: — Значит, кровь? Ты берег платок, потому что... — Это память. Кровь. ...Тепло. Пот. Кожа. Нежность твоих приоткрытых губ. Запах твоей шеи. Твоих волос. Вкус твоей родинки на спине, что просвечивает сквозь ткань сорочки, — он касается лопаток, затем ведёт ладонью вдоль позвоночника. Или это только кажется? Шах прогибает спину. — Запах того, что у тебя между ног. Я помню его, как помню твой пряный запах, когда ты кормила Эсмахан. Я не забываю. Ни одного звука. Ни одного вздоха, который ты сдержала. И я хочу всё. Всегда. Не так, как другие. Я не могу хотеть как другие и не могу выпустить желание как другие, но это не значит, что я не хочу взять и не могу делать этого... иначе. Поэтому желание копится, как и любовь, утверждающаяся всем, что ты делаешь, пропитывает всё, что связано с тобой. Но я никогда не посмею взять, даже претендовать, пока ты не дашь знать, что мне можно. Потому что всё это — плоть, но и больше, чем она — потому что в каждом изгибе кожи, в каждом волоске и каждой капле твоих секретов — твоя душа. Нет неважного, нежеланного и нелюбимого. Он замолкает, теперь окончательно. Тишина тесная, слишком вязкая, чтобы вдохнуть или чтобы хоть что-то ответить. Остаётся только чувствовать, как внутри всё застывает и одновременно дрожит. Как горит лицо. Как тянет низ живота, няпрягаются мышцы и болит рана. Как жутко сладко от непонимания, что хуже — всё, что она только что услышала, или то, что она хочет, чтобы он именно так её и видел, как об этом говорит; то, что если бы она нашла сейчас в себе силы ответить, то сказала бы, что хочет быть кожей. Только кожей. Чтобы он остался внутри. Он и не требует ответа, не целует, не прикасается, просто склоняется ниже, и Шах чувствует, как его дыхание застревает между её виском и подушкой. Щёку обжигает собственный медленный выдох. Так и не открыв глаз, она слегка приподнимает голову — тянется к нему. Лбом к его щеке, потому что это большее, на что она сейчас способна.