Грехопадение

Она сама попросила его рассказать. Хотела услышать — как это у него. Что он чувствует. Что для него значит — любить и хотеть. Что значит — любить и хотеть её. Потому что быть любимой, но нежеланной было бы ужасно — ровно настолько же, насколько ужасно было быть желанной. Шах саму смешила эта глупая двойственность, но она была ей неподвластна, и за сладким трепетом, который она испытывала теперь, словив на себе взгляд Мерджана, помня каждое его слово, тут же следовало знакомое неудобство. Тело каменело, и хотелось поморщиться от отвращения — как это бывало, когда Лютфи-паша пытался склонить её к близости. Злость поднималась внутри и искала выход в желании сорваться на Мерджане, прогнать его, уничтожить как угрозу — но он не был угрозой. Шах напоминала себе об этом, скрипя зубами, сдерживаясь. Поступая по совести. А он просто был рядом. Иногда ловил её взгляд и хмурился, будто понимая — или слишком хорошо научившись её читать за всё время, что был подле — что она чувствует. Поил её отварами, уговаривал ходить, поправлял одеяло, когда думал, что она спит, — жил заботой, потому что в этом был весь он. Как и прошлые дни, они проводили время за чтением, игрой в шахматы, манкалу и просто разговорами о прошлом, будущем, обо всём, что приходило в голову, — а то есть, ни о чём конкретном, — и это было приятно: не планировать, не играть словами, не выверять каждое и не искать подвоха. Приятнее было только молчать, оставаясь рядом. И постепенно напряжение сходило на нет — это было то самое золотое тепло, в котором она растворилась прежде, чем проснуться от кошмара одной из прошедших ночей. Ощущал ли Мерджан себя так же? Шах знала, что нет. Будучи искренним в каждом слове и в каждом прикосновении, он так и не заговорил о детстве. О прошлом до рабства. И на это не получалось обидеться: однажды Мерджан предал её доверие после очередных её злых слов, а потом попросил довериться — и она доверилась, потому что прежде всегда могла это сделать. Он заслуживал её доверия долго и трудно. И мысли обо всём этом приводили её к единственному заключению: — Я хочу, чтобы ты мог мне доверять, Мерджан, — вырисовывая пальцем узоры поверх кафтана на его груди, решила признать Шах. — Нет. Не так, — она задумчиво закусила губу. — Я хочу заслуживать твоего доверия, — она следила за движением собственной руки, потому что просто не могла заставить себя взглянуть в его лицо. — Я никогда не задумывалась, что такое возможно. А теперь думаю — и мне кажется, что я сама над собой смеюсь. Но это так. Вот только я не знаю, как это сделать. Моё слово и всё, что я делаю — правда по праву рождения, — она роняет смешок. — Я могу накричать, наказать, казнить, если кто-то смеет в этом сомневаться... Она бы видела, как сменялось удивление весельем на лице Мерджана, если бы решилась на него посмотреть, но она могла только слышать и чувствовать, как смех зарождается в его грудной клетке. — Вы очень нежно мне угрожаете, госпожа, я польщён... — перебивает он. Шах хмурится и мягко ударяет его ладонью по груди, но взгляда так и не поднимает. — Я спросить хотела, что должна сделать, но вот теперь не хочу. Ты всё испортил, Мерджан, — и она сама не знает, действительно ли обиделась или дурачится, но губы сами по себе расползаются в улыбке: — Вот и живи теперь так, мне не доверяя. В любом случае, спрашивать она теперь действительно не собиралась, и Мерджан это знал. — Ты не должна ничего делать. Просто будь рядом. Оставайся рядом. Мне нужно это — и время, — его голос дрожит. Шах думает: кому из них эти откровения даются сложнее и кого пугают больше? — Я никогда не была такой, — говорит она обо всём сразу. Грубые пальцы бережно касаются её подбородка и слегка приподнимают его. Она вскидывает брови, мол, серьёзно? — и прыскает со смеху, встретившись со взглядом Мерджана, потому что позволить себе настолько властный жест с настолько робким лицом... — Я тоже, — признаётся он сквозь смех. "Заметно по тому, насколько плохо у тебя это получается. Только если ты не на грани", — язвит внутренний голос, но так и остаётся в голове — не только из чего-то нежного, что не позволяло Мерджана высмеять. Шах вдруг поняла, что и не хочет, чтобы он был робким. В каком-то смысле его робость даже казалась обидной — там же, где она её и успокаивала. Наверное, было бы здорово об этом тоже ему рассказать, чтобы наблюдать, как он ничего не понимает, а потом отказаться обьяснить. Но на сегодня достаточно откровений, хотя, к удивлению, этот разговор не ощущался настолько же плохо, как ощущалось впервые вслух признать, что Мерджан нужен. Даже не захотелось, чтобы он ушёл после того, как узнал в очередной раз насколько она слаба. В этом было что-то настоящее — как во время молитвы, когда ты можешь быть собой просто потому, что Аллаху и так всё известно. Стоило ли ей вспомнить, как сложно и противно возвращаться к мирскому и лживому после покаяния?