Грехопадение

…и её дыхание стало медленным и ровным. Веки сомкнулись, но в мыслях и в теле ещё пульсировало всё, что он сказал. Когда Шах просыпается, в покоях темно и тихо. Значит, ночь. Она садится на постели, под ней что-то шевелится, как будто матрас дышит. От испуга она вскрикивает и вскакивает на ноги. Ступни касаются холодного пола. — Мерджан?… — голос размывается, словно во рту песок. Как была, в ночной сорочке, она бредёт к двери, толкает её — и оказывается в пустынном коридоре: слишком длинный, слишком узкий, с низким потолком. Он склонился, чтобы подслушать. На стенах — потухшие факелы. За узкими, будто прорезанными ножом, окнами — кромешная тьма. Ей становится страшно, и она оборачивается, чтобы вернуться в спальню, но коридор за спиной ничем не отличается. И ей кажется, что он моргнул. И вдруг вода — она всё это время была под водой? — задрожала, будто её тронуло чьё-то дыхание. Неясно откуда вынырнул звук — не голос, не крик, не пение. Что-то древнее и бесконечное, как сама глубина. Низкий и заунывный зов протёк сквозь неё, отозвавшись в груди, в животе и в костях, будто в ней самой было место этому звуку. Зов прекрасный. Ужасный. Живой. Он раздаётся снова. За окном медленно — быстрее свиста стрелы — в кольце всплесков и пузырей проносится тень, и Шах срывается на бег, сама не зная, бежит ли она от чудовища или за ним. Подол сорочки стягивает ноги. Скользкий камень под стопами, над головой, на стенах — всё идёт трещинами, крошится сухой пылью. Тень снова проносится за окнами, и Шах поворачивает назад — всё так же не зная, бежит за ней или от неё, — спотыкается о трещины в полу и падает на мягкий песок. Тот вздымается облаком в солёной воде вокруг неё, а когда облако оседает, позади неё оказывается оно. Существо, за которым она гналась или от которого бежала, и из чьей утробы выпала, спутав её с коридором. Больше любого корабля, оно двигалось беззвучно, оставляя за собой волны, полные тяжести — гладкая, мрачная громада, смесь плоти с дымом, покрытая шрамами времени и водорослями. Оно уплывало так медленно, что не догнать — если не бежать в два раза быстрее, чем со всех ног. Но ноги тяжелеют. Грудь горит. Воздуха нет. Воды — слишком много. И Шах снова валится на песок. Не может дышать. Всё кончено. Нет. Нет. Нет. Не так. Она не умрёт здесь. Она не умрёт. Она открывает рот и начинает пить, чтобы не захлебнуться. Вода мягко льётся в глотку, впитывается в поры ее кожи до тех пор, пока не превращается в воздух, что хрустит на зубах песком и осыпается с обнаженного тела крошкой. И тогда небо расцветает солнцем — красным, как разорванный тюльпан. Высоко над головой оно вращает всевидящим глазом, чтобы найти. Распознать. Обличить. Наказать. Стоит этому солнцу остановить на ней свой взор — и она станет соляным столбом, той самой соли, что выпила вместе с морем. Но луч — не тот. Сзади — золотое тепло. Мягкое. Живое. Шах оборачивается. Солнце. Другое. Почти человеческое. Тёплое и родное. На миг — только на миг — она колеблется. А потом тянет руки — не чтобы спрятаться. Чтобы утонуть в этом свете. Чтобы он впитал её — без остатка. Когда Шах просыпается, в покоях темно и тихо. Значит, ночь. Она садится на постели. Мерджан уже ушёл к себе. Ей не хочется его звать. Но, привыкнув к тьме, она вглядывается в неё, чтобы различить очертания дверного проёма комнаты для слуг. Просто хорошо и спокойно от мысли, что он там — близко. Что он дышит. Что он спит. Что он — есть. И её дыхание становится медленным и ровным. Веки смыкаются, но в мыслях и в теле ещё пульсирует нежное солнечное тепло.