Грехопадение

Шах открыла глаза, чтобы снова на него посмотреть. Мерджан отражался в зеркальной глади — вместо неё самой была тьма, клубившаяся в комнате, словно дым. Ночь затекала с балкона. Дышалось легко. Шах посмотрела вверх — зеркало тянулось до потолка, которого не было, и исчезало в полу, которого она не чувствовала. Затем она снова перевела взгляд на Мерджана, на его спокойное лицо, тёплый взгляд — и на отсутствие себя: ни её плеча, ни подбородка, ни того лёгкого движения, которое она только что совершила рукой. — Я умерла? — спросила она. И тут же ответила сама: — Я жива. Мерджан протянул ей на ладони глиняный сосуд — слишком большой, чтобы так легко его держать, слегка подрагивающий, как будто внутри него что-то дышало. — Мазь, — сказал Мерджан. — Твоя. Шах сунула в неё палец. Мазь была густой, словно расплавленный воск, без каких-либо примесей. Липкой. Тёплой. Она провела ею по шее. Потом — по ребру. Потом — по бедру. Сначала осторожно. Потом — с яростью. С весельем. И наконец — со спокойствием. И с каждой линией — тело начинало проявляться в зеркале. Как будто оно существовало только там, где она к себе прикасалась. Шея появилась. Потом плечо. Потом ключица. А потом — всё сразу. А Мерджан исчез, но всё ещё был рядом. Он словно отошёл в тень, по-прежнему ощущаясь пронзительно важным, но не важнее неё — Шах улыбнулась себе в отражении — после того как отражение улыбнулось ей. Шах протянула к отражению руку. Или это она протянула руку к Шах. Или это она, Шах, протянула руку к себе. Пальцы не ощутили стекла — прошли сквозь него, нырнув в черноту. Потом Шах вложила Шах в руки цветы. Они были отвратительно жёлтого цвета — настолько отвратительного, что захотелось зарыться в них лицом. Пахло пергаментом: лепестки пожухлые, рваные и с чернильными строчками. Шах узнала в них дневник, который когда-то давно бросила в огонь. Бережно прижала к груди, чтобы ветер не отобрал его, прежде чем шагнуть с балкона. Было темно, когда она открыла глаза. Она села на постели, опустила босые ноги на пол. Огляделась, зацепилась взглядом за зеркало. Внутреннее чуть подсказывало, что там ничего не было. Ничего не могло быть. Это не отражение — это она сама была и делала то, что хотела. Она поднялась с постели и пошла в комнату для слуг. Мерджан спал, забавно свернувшись: лицо в подушке, один локоть под щекой. Шах тихо присела рядом, откинула угол одеяла — и медленно, осторожно, чтобы не разбудить, забралась внутрь. Но койка была узкой, и, опасаясь упасть, пришлось притереться ближе, поэтому он всё равно вздрогнул, потом пробормотал спросонья: — ...Госпожа? ...Шах? Что случилось? Она провела ладонью по его плечу. — Спи. Ничего. Просто захотелось тебя обнять. Она слышала, как он с силой растёр ладонью лицо, потом фыркнул: — Так ты не обнимаешь. Шах обвила рукой его талию. — Спи. Они полежали молча, но сон не шёл. Было жарко и неудобно. И Мерджан на этой узкой постели, в этой маленькой комнатке оказался слишком большим и неудобным. Но никто из них не предложил перебраться в господские покои: Шах придерживалась своего решения забраться к Мерджану в постель, а Мерджану стало интересно, как долго она это выдержит. Он вывернулся, обняв её и устроив голову у неё на груди. Она дёрнулась, лягнув его коленом в бок, многозначительно зашипела: — Вввоо-лоо-ссы... — вытаскивая из-под его руки прядь, а потом, обхватив руками его голову, повернула её так, чтобы он не давил своим острым подбородком. Мерджан прыснул. Подумалось, что это похоже, будто она пытается свернуть ему шею. Потом они снова замолчали, но по-прежнему не получалось уснуть, и он заговорил: — Я хотел рассказать завтра. Ты спрашивала о моём прошлом, — в его голосе звучало сомнение, будто он ожидал, что она прервёт и скажет, что ей это больше не интересно, или что она не хочет слушать об этом сейчас, или ещё что-нибудь подобное. Но Шах уже превратилась в слух. — Спрашивала, — согласилась она. Кончики пальцев ободряющей лаской прошлись вдоль позвонков его шеи. Она слышала, как он сглотнул. Знала — как дёрнулся у него при этом кадык, как всегда, когда он нервничал, злился или желал. — Отец говорил, чтобы мы ни о чём не беспокоились. Он откладывал деньги, потом платил кому-то, и потому, когда янычары собирали дань кровью, наш дом обходили стороной. Они часто ссорились с матушкой, потому что она не верила ему, не верила янычарам и не верила никому, кроме Бога. А пути Господни, — Мерджан осёкся, не то кашлянув, не то подавившись смешком. Звук вышел болезненным. Шах почувствовала, как он отозвался где-то у неё под рёбрами. — …неисповедимы. Она так говорила. И учила, что если когда-то придут, если заберут кого-то из нас, нужно смириться. Нужно склонить голову и слушаться, идти куда велят и делать, что велят, потому что уведут люди, а позволит это Бог — значит, Ему это зачем-то понадобилось. Нельзя спорить, нельзя плакать — нельзя тратить силы, — он замолчал. В темноте нащупал её ладонь и сжал в своей. Она сжала в ответ чуть сильнее. — Она хотела, чтобы, если кого-то из её детей заберут, он смог выжить, — сказала она, понимая эту незнакомую женщину. И Мерджан продолжил: — …все, у кого забирали ребёнка, старались спрятать в одежде крестик, оставить на одежде незаметный стежок — как оберег. Она велела оставить крестик дома, если придётся уходить. Потому что это символ веры, но вера — в душе. Шах до боли закусила губу, чтобы не перебить и не спросить, во что Мерджан верит — так дрогнул его голос. Она не хотела знать. Нет. Не хотела. Потому что могла не справиться с этим. Или с собой. — И ещё она велела не тосковать по семье, не пытаться сбежать и вернуться. Говорила, что если придётся расстаться — с этим тоже стоит смириться. И если будет на то Божья воля, у нас появится своя семья, — Мерджан замолчал, снова тяжело сглатывая. Шах будто невзначай скользнула пальцами вверх по шее, к щеке, к скуле, к глазам — но Мерджан понял, засмеялся: — Ты думаешь, я плачу? Уже давно нет, — он выдохнул, будто даже с облегчением. — Род твоей матери происходил из духовенства, я так поняла, — припоминала Шах выводы, которые сделала, прочитав его дневник. Она хорошо помнила. Лгала себе тогда, что читала лишь для того, чтобы понять, как наказать, как подчинить… но ей было интересно. Мерджан писал то, о чём даже думать было преступлением. Он хотел расправиться с ней. Со всеми, до кого сумеет добраться. И ей было приятно читать нечто настолько тёмное, настолько непозволительное и злое. Читать чужую ненависть — потому что это будто прощало её саму. Её ненависть к собственному мужу, злость на судьбу и злость… в которой она даже сейчас не могла себе до конца признаться. — Да, — подтвердил Мерджан. — Она наступала себе на горло, желая, чтобы её дети остались в живых — во что бы то ни стало. И многое из того, о чём она говорила, помогло мне выжить, когда я оказался в руках у работорговцев. Шах мягко провела пальцами по его щеке, склонилась, чтобы оставить поцелуй на макушке, на лбу, на затылке — куда могла дотянуться. — Что было с тобой тогда? После того как тебя забрали? — спросила она. Мерджан снова хохотнул: — Я стал тебе служить. — Я имею в виду — до этого. Я спрашиваю не из любопытства. Я... понимаю, через что ты прошёл. — Мерджан приподнялся, уперевшись в кровать локтями, смотрел ей в лицо сквозь темноту. — Никого не было рядом. Теперь рядом — я. Он потянулся к ней, мягко и коротко прижимаясь к её губам своими. — Моя светлая госпожа... Подробности тебе знать ни к чему. От твоего испуга мне уже не станет легче. Но мне легче от того, что тебе не всё равно. Шах помолчала, будто собираясь возразить, но не стала. — Хорошо. Как скажешь, Мерджан,  — ее ладонь лаской прошлась по волосам. — Стефан.