Грехопадение

О чём он мог рассказать ей, женщине, которую любил? О запахе пыли, который он запомнил на всю жизнь? Пыль кружилась в лучах солнца, что пробивались сквозь трещины в крыше. Они не грели — безучастно чертили линии на земляном полу. Стефану это напоминало решётку. Крики. Где-то за стеной кричала женщина. Может, его мать. Может, чужая. Все крики в те дни имели одно лицо, одно горло, один страх. Куски выпадали из памяти, оставляя за собой одну лишь черноту — иногда звуки, запахи или ощущения в теле. Сначала был шум — копыта, лай, чужие голоса, которые звучали, как ссора. Потом — резкая тишина. И чьи-то руки. Мужские, загрубевшие, воняющие потом и луком. Они подняли его, как тюк. Он вырывался, пока его не ударили в живот, чтобы согнулся и замер. Чтобы не дрался. — Не рвись, щенок. Тебе же хуже будет. На голову рывком надели мешок, запястья стянула верёвка. Его бросили на повозку рядом с кем-то, кто дрожал и шептал молитву. Стефан тогда испугался. Если решат, что это он? Кто-то плакал. Кто-то уже молчал. Потом — сарай. Земляной пол под решёткой из солнца. Пыль. Моча. Вонь животных. С ними не говорили, только кормили и поили, как скот. Когда кто-то пытался сбежать, его привязывали и били прутьями по ступням. Это не могло продолжаться вечно. Должно было закончиться. Стефан ждал, что скоро закончится. Что случится что-то... случится чудо, и они смогут вернуться домой. Всё ведь не может закончиться так. Потом он перестал мечтать, и осталось только вести счёт. Не дням — мальчикам и юношам, которых становилось меньше. Их забирали. Он слышал их вопли. Видел, как нескольких уводили — и больше не видел. Ещё одного увели, потом вернули полуживого, белого как известь, с посиневшими губами. Ему тоже наступил черёд. Пыль. Грубая ткань. Стянутые руки. Запах железа. Кто-то держал его за ноги. Кто-то — прижимал к земле. Холодный металл. — Тихо, тихо. Это — всего лишь плоть. Это можно отнять. И забыть. Он закричал. Потом втянул воздух, и больше не смог выдохнуть. Голос застрял. Боль не вспоминается — она возвращается. Он чувствует, как будто снова лежит: раздетый, чужой, разломанный. Как будто опять его держат. Как будто всё тело — одна рана. Он не знает, сколько длилось это. Он знает только, что потом не мог встать. Что под ним была кровь. В глазах — чернота. Что он хотел умереть. И что никого не волновало, хочет ли он жить. О таком не рассказывают женщине, которую любят. Но от этого можно спастись в её руках. Зарыться носом в волосы у неё на затылке, чтобы запах жасмина и её кожи заглушил пыль, и слушать её спокойное, сонное дыхание, чтобы не слышать криков.