Грехопадение

Утро было мучительно тихим. Оно звучало не той тишиной, которая приносит спокойствие, а той, которая удерживает в тревоге, словно под слоем воды, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть без саднящего чувства под рёбрами. Шах сидела у окна: одетая, причёсанная, с прямой спиной и пустым взглядом. Она выглядела готовой ко дню, но не была готова. Ни к разговору с Фатьмой, ни к тому, чем занималась сейчас. Свет, лившийся на её лицо, казался слишком ярким и раздражал. Отвлекал. Её отвлекало всё — даже собственное дыхание. Поэтому рядом никого не было. Она сказала Мерджану, что хочет остаться одна, чтобы всё обдумать, чтобы не дать слабину там, где предстояло вновь обрести силу. На коленях лежала стопка писем: донесения, запросы, благодарности от тех фондов, которым она обычно жертвовала деньги. То, что вызывало гордость, служило частью её влияния и статуса. Почёт. Власть. Признание. Очистительная сила благотворительности. Это было не просто благородство — это было орудием и тем, что давало ей силы держать спину ровно, а голову — высоко. Но сейчас бумаги лежали тяжело. Шах отвыкла от них. Больше месяца назад Мерджан сказал: — Я займусь этим. Пока рана не затянется — не думай ни о чём. Она позволила. И сама удивилась, как легко. Ни один другой человек не посмел бы лезть в её дела и предложить ей снять с себя ответственность. Ни один — кроме него. С ним это оказалось не унизительным, не пугающим, а естественным. С ним можно было не беспокоиться о том, справится ли он. Потому что его Шах оказалась готова простить, если бы он ошибся. Он справился. Чётко, аккуратно, уверенно — он знал, как важно ей не терять лицо даже в незаметных мелочах. А она позволила себе расслабиться. Даже не просто, она забыла, как это: думать и решать. Стала мягче к себе. И теперь это оборачивалось против неё. Она смотрела на строчки, но они не складывались в смысл. Буквы плыли, сливались в расплывчатые ленты. Разум, как клинок, нуждается в постоянной заточке. А она дала себе слабину и теперь натужно пыталась вернуть прежнюю остроту. Каждый абзац отскакивал от сознания, не цепляясь. Она ловила себя на том, что перечитывает одни и те же строки снова и снова, тщетно. И всё же упрямо продолжала вчитываться, на ходу выстраивая черновики ответов, чтобы потренировать ум. Ей всегда нравилось чувствовать себя умной. Нравилось ощущение собранности, когда мысли опережают слова, когда фразы складываются в точные удары, в красоту и ясность. Сейчас этого не было, но она собиралась это себе вернуть, вопреки привычке к лености, что уводила в сторону мысли и от которой платья на теле ощущались слишком сковывающими. Первое время после ранения, проводя всё время в постели, одетая лишь в ночную сорочку, Шах чувствовала себя слизнем. Потом это ушло, и теперь ей снова хотелось той расслабленности и небрежности. Она отложила бумаги и встала резче, чем следовало. Тело отозвалось вспышкой темноты в глазах — короткой, словно тень, метнувшейся по полу, но неприятной. Она сжала ладонь, чтобы ощутить опору. Такое бывало и раньше. Последствия потери крови, перенесённой боли, слабости. Лекарь сказал, что это нормально и пройдет со временем, когда она окрепнет, поэтому она не придавала этому значения, а при Мерджане старалась не подавать виду. Он и так слишком много заботился: носил травы от лекаря, заваривал эти вонючие настои, следил, чтобы она ела больше, чем хотелось. Смотрел с упрёком, когда она отмахивалась от предложенного. Временами Шах хотелось спрятаться от этой заботы или прогнать его, когда она ощущалась слишком удушающей. И всё же — она её любила. Как подтверждение того, насколько она важна. Насколько он боится ее потерять и раскаивается в том, что она была ранена. И если бы Мерджан сейчас пришёл, вопреки её просьбе, чтобы помочь ей во всём разобраться легче и быстрее — она бы позволила себя уговорить. Но это было в нём самое лучшее — он понимал, когда должен удержать и настоять, даже если её уже потряхивает от раздражения, а когда отпустить и отойти в сторону. И потому с ним было так просто остаться слабой — он не пытался её такой сделать. Шах размышляла об этом с нежностью, пока шагала по комнате, массируя виски. Глубоко вдохнула и выдохнула, прежде чем снова опуститься на диван и дать самой себе приказ: Мерджаном и мыслями о нём она займётся вечером и ночью. Фатьмой — после обеда. Сейчас — их нет. Ни фантомного ощущения тёплых рук, ни нервного голода в предвкушении сложного разговора. Есть — письма. И она, чтобы их прочесть. Шах пододвинула бумаги ближе к себе, выровняла их, заставляя свои пальцы слушаться, и вернулась к чтению. Уже лучше. Слова складывались. Фразы уже не так выскальзывали из головы, а подчинялись. Каждая деталь отпечатывалась в разуме, как оттиск печати на горячем воске. И когда с бумагами было покончено, она смогла констатировать — без тени тщеславного самодовольства: она хороша. Время как раз подошло к обеду. Шах потянулась, размяла затёкшие плечи, собрала бумаги в чёткую стопку, убрала их и велела подать обед. А когда всё было готово — пригласила Мерджана присоединиться. — Теперь ты выглядишь здоровой, — он улыбнулся уголком губ. — Правда, — удовлетворённо выдохнула Шах. — Сейчас пообедаем и я отправлюсь к Фатьме. Он мягко сжал её ладонь — и сразу отпустил. Не спрашивал, волнуется ли она — знал, что волнуется. Не говорил, что будет рядом — потому что она знала, что будет. И не пытался унять волнение словами о том, что она поступает разумно — потому что она не нуждалась в подтверждении своих решений после того, как приняла их, а еще поступала так ради него, а не потому что это было разумно. Но он обронил смешок, которого раньше никогда себе не позволил бы за пределами полного уединения. — Что такое? — спросила Шах, прожевав мясо. Мерджан смотрел на неё тепло, взгляд его искрился весельем, и всё же заговорил он с сомнением, как человек, который не был рад, что его словили: — Не пойми меня неправильно, но это твоё выражение лица... Шах вскинула брови. — Что с ним? Мерджан отвёл взгляд, но потом снова вернул его к ней, с заметным усилием над собой. — У тебя оно всегда такое, когда ты уверена в том, что делаешь, какой приказ собираешься отдать. Оно всегда... мне нравилось. Повисло молчание. Шах наклонила голову, пристально вглядываясь в его лицо, а потом потребовала с вызовом: — Нет уж. Ты о чём-то другом подумал — говори. Даже если мне не понравится. Ты и так уже говорил слишком много того, что мне не нравилось. Колеблясь, он облизнул резко пересохшие губы, а потом всё же заговорил: — Не все твои решения заканчивались хорошо, — Шах поджала губы, но затем кивнула: мол, я об этом знаю. И? — И... когда ты звала меня, чтобы отдать поручение, когда я видел это выражение лица... я всегда предвкушал, насколько хорошо или плохо будет то, что я сейчас услышу. Когда от этого зависит твоя жизнь, но ты не можешь на это повлиять, только придумать, как справиться с последствиями — это поначалу пугает. Потом становится весёлой игрой. Как игра в кости. Шах помолчала какое-то время, потом переспросила: — Значит, кости? — и её голос зазвучал с холодным возмущением. — И что же ты думал обо мне, когда я приказывала какую-нибудь чушь? Мерджан не вздрогнул, но его плечи напряглись, он склонил голову и пару раз быстро моргнул. — Я не сказал слова «чу...» — он осёкся, потому что бросил на Шах короткий взгляд исподлобья — и увидел, как подрагивают уголки её губ. Захотелось выругаться. — Ты издеваешься... Она пожала плечами. — Ну я же принимаю плохие решения, мог бы привык... Она тоже не договорила и подавилась смехом, когда мужчина резко подался вперёд, чтобы прижаться к её губам, но ойкнул и отпрянул, ударившись носом о её скулу. Шах пару раз ткнула его пальцем в грудь. — Это тебе кара. За проявленное неуважение. Позже, после обеда, уже у самой двери он словил её ладонь, прежде чем она успела постучать, чтобы слуги отворили ту перед ней. — Я думал, что ты прелестна в этой уверенности. Шах не знала точно, когда прошла ту точку, после которой от подобной дерзкой прямоты чувствовала не злость, а себя — живой. И как будто немного моложе... Но она была рада, что это случилось.