Грехопадение

Шах с детства знала, что нужно поступать правильно, а значит — согласно правилам. Тогда матушка будет её любить, слуги — почитать, а с сёстрами не будет ссор. Тогда ею будет доволен Аллах и пошлёт ей счастливую судьбу. Чуть позже, в отрочестве, Шах поняла, что может упустить своё счастье, если в очередной раз слепо последует правилам. Впервые, накануне своего замужества, она решилась поддаться воле чувств… и обожглась. Так больно, как может обжечься лишь юная девушка, рискнувшая всем, признавшаяся в своих чувствах — и не получившая ответа. И она снова стала следовать правилам, потому что они не обжигали так резко — они сваривали заживо, понемногу, изо дня в день. Она привыкла этого не замечать. Но и счастья это не приносило. Не приносило ни любви, ни расположения сестёр или султана. Сейчас Шах не верила ни в правила, ни в чувства, точно зная, что ни первое, ни второе не может привести к правильным решениям или к счастью. Счастье и правильность оказались самой большой ложью, в которую все вокруг согласились верить. Игры теней на стенах. Мираж посреди пустыни. Она продолжала называть правильным то, что делала, но без былой уверенности — чувствовала себя только слепым котёнком, который тянется к теплу, чтобы его не потерять, и отталкивает слабыми лапами препятствия на своём пути. Это, в отличие от чувств и правил, не обещало ей совсем ничего — и поэтому казалось честнее прочего. По-прежнему не приносило ни облегчения, ни безоговорочного счастья, ни уверенности — только позволяло чувствовать себя собой и надеяться, что всё будет лучше, чем могло бы, или не совсем плохо. Ей хотелось рассказать об этом Мерджану, но не хотелось об этом говорить. Нет. Хотелось просто, чтобы он пожалел. Не выразил сожалений или сочувствия, не подтвердил правильности её решений — а просто пожалел. Но это могло потерпеть. В последнее время они и так были слишком неосторожны, воруя у жизни не только поздние часы, когда прийти никто не мог, а гораздо больше. Так что Шах отвлекалась делами, стараясь не думать ни о нём, ни о своем решении относительно Фатьмы, ни о ней самой, которая недавно поговорила с повелителем и теперь уже собиралась. Слуги паковали и носили её вещи, как когда-то носили вещи Шах, когда ту — вначале из дворца, а затем из столицы — прогнала племянница. В голове эхом звучали собственные слова: "Я тебе эту выходку не прощу, Михримах". Нет. Делиться всеми этими мыслями с Мерджаном она точно не станет. Правильным было её решение или нет, Мерджан не должен был чувствовать себя виноватым в том, что ей пришлось его принять. За всем этим бессвязным мысленным потоком она совсем упустила из виду то, что он и сам всё видел. Он наблюдал, как она делала вид, что занята. Перебирала бумаги, слушала слуг, отдавала какие-то непривычно бессмысленные распоряжения, просто чтобы все вокруг бегали, тем самым унимая ее тревогу. Потому что сбежать хотелось ей самой. Она не могла усидеть на месте дольше нескольких минут. Вставала, садилась, снова поднималась. Переходила из одной части гарема в другую, потом возвращалась. Пальцы касались то виска, то подбородка, то задерживались на внутреннем шве рукава. Потом, устав от всей этой суеты, она садилась и будто застывала в оцепенении на какое-то время. А потом все повторялось. Мерджан знал этот ритм. Видел его и раньше. Но сегодня в этом было не напряжение власти, не раздражение, не ожидание или усталость. Гораздо больше. Он мог бы многое сказать. Мог бы невзначай коснуться ладони, когда никого не будет рядом. Мог бы молчать, позволив ей поверить, что она хорошо с собой справляется. Но в конце концов он просто незаметно ускользнул к Фатьме-султан — тоже не уверенный, поступает ли правильно и не создаст ли больше проблем. Султанша праздников и веселья расслабленно раскинулась в подушках и даже сейчас смотрела несколько насмешливо, словно отъезд мало волновал её. — Чего тебе, Мерджан? Твоя госпожа отправила тебя убедиться, что я собираюсь достаточно быстро? — Голос её звучал так же беспечно, как и выглядела она сама, поэтому евнух стушевался. Может быть, он и и вправду зря пришёл. Многое могло измениться... Но именно Фатьма-султан почти сразу после замужества Шах пригласила её к себе, без какого-либо изящества уточнив, что ждёт её в гости без супруга — дескать, у Лютфи-паши и без праздных разъездов должно хватать дел. И она же никогда не попрекала её завистью к Хатидже, как и давним письмом Ибрагиму-паше... Впрочем, она же и надоумила Шах его написать в свое время, уверяя, что это просто не может закончиться плохо — а потом сама же и огорчилась исходом, как недавно узнал Мерджан. Еще он знал от Махпейкер, что огорчилась она и исходом покушения. Но, очевидно, успела себя простить — не нуждаясь ещё в чьём бы то ни было прощении. Поэтому стоило быть очень осторожным. Мерджан почтительно склонил голову. — Я пришёл сам, госпожа. Посчитал нужным предупредить вас — на случай, если вы решите зайти попрощаться с Шах-султан, — что она очень рано отходит ко сну, так как всё ещё очень слаба из-за ранения... — его голос звучал ровно, бесцветно, как почти всегда... лишь последние слова он произнес с едва различимым нажимом. — Простите мою дерзость. Я просто не хотел, чтобы вы упустили возможность увидеться перед отъездом. Фатьма смерила его взглядом. Он всегда казался ей очень потешным, особенно когда стоял вот так вот, скрючившись, и почтительно шелестел что-то под свой длинный нос. Или когда нёсся следом за крошечной Шах, как огромная летучая мышь. Такая же вечно угрюмая, как и её хозяйка. Где она вообще взяла это диво дивное? — Шах ясно дала понять, что не желает меня видеть, — помолчав, отмахнулась она. — Это всё, ага? Он не поднял взгляда, но голос его прозвучал... внушительно: — Шах-султан приняла жёсткое решение, чтобы обезопасить себя и вас, госпожа. Но она по-прежнему вами очень дорожит. Фатьма хмыкнула. Смотрела на него молча ещё какое-то время, пытаясь понять — является ли это очаровательным самоуправством или не менее очаровательной попыткой Шах показать, что ей не всё равно, и при этом не потерять лица? Она широко улыбнулась обеим этим мыслям, затем степенно поднялась на ноги. — Ладно уж. Пойдём к твоей госпоже. Когда они заходят в покои Шах-султан, та вскидывает на сестру почти испуганный взгляд и поднимается следом: — Фатьма? Не ожидала тебя увидеть... Фатьма смеётся, будто ничуть не смутившись, протягивает к ней руки и сжимает её пальцы в своих: — Ты не позволила мне и слова сказать в своё оправдание. Но твой слуга напомнил, что мне всё же стоит попрощаться. И извиниться. Мерджан, оставшийся около двери, смотрит в пол, но всё равно ощущает всю гамму эмоций во взгляде, который метнула в него Шах, и почти слышит: "Ты с ума сошёл?". — Не ругай его. Слишком сильно. Бедняге, в отличие от меня, некуда сбежать от твоего гнева. Мерджан закусывает щёку, чтобы не улыбнуться. А Фатьма говорит о том, что побоялась во всём сознаться, и о том, что сожалеет; что не желала зла, но считала, что поступает разумно. Шах на этих словах давится тихим болезненным смешком. — И ты тоже поступаешь так, как считаешь нужным, Шах. Может, к лучшему, — беспечно пожимает плечами Фатьма. Внутренние искания и метания Шах были ей чужды. — Повелитель сказал, ты объяснила свой отъезд решением вернуться к мужу... — с мрачной отрешенностью вспоминает Шах, и Фатьма подается чуть ближе, звучит заговорщеским шепотом: — Да. Но, боюсь, в его возрасте подобные потрясения сложно перенести. Как бы беды не случилось? Когда сестры обнимаются на прощание, кажется, впервые за день с облегчением выдыхают все.