Грехопадение

Прошёл, может, час. Он сидел, глядя перед собой, чувствуя её волосы под пальцами, тепло её спины у бедра. Её тело медленно отпускало. Напряжение стекало с неё по капле, как яд. Он позволил себе выдохнуть. В голове, почти без его воли, складывалась удобная полуправда, в которую он сам наполовину верил. Верил, чтобы потом — когда она проснётся — сказать спокойно. Убедить её. Защитить. Она снова выдохнула — глубоко, с шумом. Уголок его губ дёрнулся. Всё правильно. Он берег её. Как умел. Чтобы ей не держать на своих плечах слишком много. Потом она всхлипнула. Тихо сначала. Почти неразличимо. Потом — сильнее. Её плечи дрогнули, напряглись пальцы в его ладони — она уснула, держась за него, а потом он сам не стал отпускать. — Шах?.. — позвал он почти шёпотом. Она не проснулась. Только сжалась. Судорожно вздрогнула грудью. Лицо исказилось мукой, как от жара. Он провёл пальцами по щеке и почувствовал влагу. — Шах, — он наклонился ближе. — Шах, проснись. Она резко дёрнулась. Вскрикнула — глухо, будто изнутри, через горло. Глаза раскрылись. — Шах, ты плакала во сне. А потом она разрыдалась. Вцепилась в него обеими руками — в затылок, в шею. Он замер, сбитый с толку. Только сжал в объятиях, как сделал бы, если бы хотел укрыть от стрелы. — Ты плачешь. Тебе плохо? Приснилось что-то? — Мерджан. Тебя убили. Она говорила и говорила. Её слов было так много, они путались, терялись сами в себе, пока не закончились. Мерджан медлил всего мгновение, поражённый. Он не думал об этом раньше. Всё было просто: быть рядом, оберегать. Взять вину на себя — если что пойдёт не так. Он знал, что она любит, вступится перед другими господами, но также он знал, что она сможет отвернуться, если будет нужно. Уйдёт. Он тяжело сглотнул. — Ты защитила меня, Шах. Ты защитила нас. Ты была так прекрасна. Ты со всем справилась, — вместо ласковых слов произнёс он, потому что знал, что ей нужно услышать: всё под контролем, и ты была хороша. Поэтому слова выходили сами собой, как заученный текст, пока он пытался осмыслить. Она не то икнула, не то просто громко всхлипнула, дёрнувшись в его руках и тем самым выводя из оцепенения. Она будет спасать. Вытягивать его из темницы или из рук палача, закрывать не только от гнева мелкой сошки вроде Рустема или Хюррем, но и перед самим повелителем. Ей не нужно было говорить, чтобы он понял и взбесился от ощущения неправильности. Вся мозаика, которую он вокруг неё так кропотливо выстраивал, делая все, чтобы жертвовать собой не пришлось и в то же время почти мечтая об этом, разбилась в крошку. Поэтому он не смог её удержать, когда она отстранилась, требуя ответов, но привычно процедил: — Ты обещала довериться. Шах смотрела на него долго, будто изучала. — И делать, что я посчитаю нужным, — с большим нажимом добавил он, пугаясь того, как хочется её — любимую, нежную Шах, Шах, которую он так желал сберечь от любой боли — задеть. Чтобы она вышла из себя и убедилась, что ей лучше ничего не предпринимать самой. Не знать. Не защищать. Верить. Потому что она не справляется даже с собой. Потому что она может пострадать, если разделит с ним ответственность за все, что он узнает и делает. Но она просто молчала ещё какое-то время, не то всматриваясь в него, не то прислушиваясь к себе, а потом согласилась: — Это так. Обещала, — одна из её ладоней наконец отпустила его затылок, чтобы коснуться щеки. — Потому что знала: тебе не нужно водить меня за нос, чтобы быть умным или сильным. Но я не подумала о том, что тебе это даёт и кем ты чувствуешь себя, когда оказываешься слабее. Она отстранилась окончательно. Провела ладонями по своему лицу, утирая остатки слёз, потом просто коснулась губами его переносицы и поднялась с постели. — Ответь себе на этот вопрос, Мерджан. Потому что мой ответ от твоего будет отличаться. И позови, пожалуйста, служанок. Мне нужно привести себя в порядок и выйти в гарем, чтобы никто не тешил себя надеждой, что я совсем плоха. Он не остановил, потому что вдруг почувствовал себя очень виноватым. Хотя ему хотелось остановить и уложить её обратно в постель ровно настолько же, насколько хотелось сказать что-то едкое, прежде чем покинуть покои. "Всё куда проще, госпожа: мы оба уже видели последствия твоей осведомлённости и твоих решений." "Ты ведь уже признала, как бываешь глупа и слаба, когда дело касается семьи." "Ты не справишься с тем, что можешь узнать." Он подорвался на ноги и быстро покинул покои, чтобы этот едкий, мерзкий внутренний голос не вырвался наружу. Потому что Шах не заслуживала его слышать. Он хотел её беречь. Затевал всё это, чтобы её беречь. Но кто сказал, что это будет просто? Он знал, что не злился бы так, если бы мог с чистой совестью ответить, что не оступился, запутавшись в этом стремлении. И тогда она не сказала бы, что её это пугает. Вскоре после того, как он покинул покои, ей принесли свежие платья и украшения — она не торопилась с выбором. Внимательно рассматривала ткани, любовалась тем, как сверкают грани драгоценных камней, давая себе время подумать. Она вспоминала собственные слова: " Нет, правда, тебе нравится власть. Но не так, как другим. Не ради того, что она даёт. Ты любишь её саму по себе, Мерджан. Как силу. Когда в юности я прочитала твой дневник и велела тебя убить, ты боялся, но не просил тебя помиловать, потому что не просить было в твоей власти. И ты такой во всём." После этих слов он сказал об отце, она захотела услышать больше, потом они едва не поссорились, потом он уговорил её пройтись, как велел лекарь... И она успела закончить мысль лишь в своей голове, так и не произнеся вслух. "Ты такой даже в любви. Особенно в любви." Она принимала лекарства из его рук. Она едва ли не ела из его рук. Она знала не больше, чем он ей позволял. Он говорил, когда ей стоит лечь спать. Когда ходить. Когда отдохнуть. Бесконечно поправлял её постель, расчёсывал волосы, провожал до уборной, прижимал к её губам стакан с водой, когда считал, что она хочет пить, а не спрашивал — хочет ли? Она бывала ведомой, но не была глупой, а потому всегда знала, когда ведома и к чему это может привести. И с Мерджаном она была такой по собственной воле, потому что в его действиях было больше искренней заботы, чем удовольствия, отблеск которого она видела в его глазах — и которое её пугало. В такие моменты он чувствовал себя её господином. Пускай. — Унесите это всё, — налюбовавшись украшениями, велела она, забирая с одной из бархатистых подушечек дорогой сердцу гребень. — Я хочу его. И это платье. Она выбрала красное, чтобы выглядеть менее болезненно, когда выйдет из покоев. Она была готова позволить Мерджану все эти игры, потому что хотела, чтобы он чувствовал себя увереннее — чего она никогда не позволяла Лютфи-паше и не позволила бы кому-либо другому. И он действительно стал. Но стоило ему что-то не предусмотреть, обнажить свою слабость или только подобраться к этой слабости — и он рассыпался. Шах могла бы попытаться сама назвать причины или сказать ему об этом прямо, но она не хотела выбивать почву из-под его ног, на которой он только учился стоять. Они оба учились — каждый по-своему. Шах села перед зеркалом, наблюдая за тем, как рабыня собирает, распускает и снова собирает её волосы, чтобы она могла выбрать, какую причёску хочет. — Собери сверху, но от затылка пускай спадают свободно, — решила она. Хотя ей очень хотелось увидеть, как он упадёт. "Ты заигрался, Мерджан. Сегодня из-за тебя я могла выглядеть глупо. Не забывай, что я — госпожа." "Боишься снова стать жалким, если не будешь на шаг впереди меня?" "Знаешь, в чём между нами разница, Мерджан? Я знаю, что я — госпожа, даже когда повержена. А ты снова становишься рабом, слугой, просто евнухом, стоит слегка пошатнуть твою веру в себя: лаской ли, как прошлой ночью, защитой — как этим днём, или, как сейчас..." Подобрать злое слово — никогда не было для неё проблемой, и она бы могла в мгновение ока разрушить все его иллюзии. Заставить посмотреть честно на то, как он выглядит, когда сообщает нечто жизненно важное в последний момент — и всё ещё не полностью. Или когда отталкивает её после близости. Когда напоминает о доверии, не доверяя. Что-то подобное она и собиралась сделать, возвращаясь из сада, и именно потому решила лечь спать, а уже потом говорить. Мерджан подобного не заслуживал — он заслуживал того тепла, которое она вчера вкладывала в него ласками. И заслуживал знать, что она относится к нему с уважением. Не потому что она его любила. А потому что он заговорит обо всем произошедшем сам. Потому что он не сможет выкинуть из головы — Шах знала наверняка — что, в том числе из-за его решений, ей было страшно и обидно. Что он ее ранил. Что в последрий момент озвученная тайна могла не защитить, а поставить их под удар. Шах с теплом усмехнулась, вспомнив, как бестолково он попытался поставить на место любимую дочь падишаха после её слов: "Кто мне помешает? Где этот герой?". Шах до сих пор не понимала, испытала ли в тот момент больше благодарности или стыда, но знала, что Мерджану не нужно быть героем, бросаясь за нее на копья. Достаточно быть Мерджаном. Она покинула покои с гордо поднятой головой, чтобы никто и подумать не смел о слабости. Кроме того, чьи руки всегда были рядом, чтобы ее поймать.