Грехопадение

В общем зале гарема звучала музыка. Шах сидела на шёлковой подушке у решётчатого окна, откинувшись на локоть, и словно невзначай играла кистью по резьбе подоконника. Тёплый свет снаружи скользил по лицам наложниц, сидящих полукругом с инструментами, и тихо колебался на стенах вместе с переливами мелодии. Музыка была размеренной, текучей, словно вино, которое бережно переливают из одного сосуда в другой и обратно. Ни громкой, ни слишком тихой. Как раз такой, чтобы никто не мог не заметить, что Шах здесь. Чтобы каждый шаг, каждый голос терялся в звуках, которым была дана власть звучать по её приказу. Старые добрые дворцовые игры. Шах вдруг поймала себя на мысли, что они похожи на старое платье. Однажды в Конье Мерджан принёс ей такое: — Госпожа, взгляните, что нашла одна из рабынь во время уборки в кладовых, — сказал он. Платье было узким и коротким — оно пришлось бы впору Эсмахан, которой тогда только исполнилось четырнадцать. — Я подумал, вам будет интересно... — Старое платье? — перебила Шах, насмешливо выгнув бровь. — Неужели мой гардероб настолько оскуднел, что ты посчитал разумным предложить мне лохмотья? Не то чтобы она не поняла или ей вздумалось поиздеваться. Ей просто нравилось смотреть на лицо Мерджана, когда он терялся перед ней или смущался, и она не считала нужным задумываться почему. Только знала, о чём стоит сказать, чтобы это увидеть, и наблюдала, как он опускает взгляд, опускает светлые ресницы, опускает руки с платьем, испытывая от этого какое-то болезненное удовольствие. — Или, быть может, я стала выглядеть настолько дурно, что ты посчитал, будто оно будет мне впору? — вкрадчиво уточнила она. — Тебе не нравится, как я выгляжу, Мерджан? — Нравится, — он резко вскинул на неё взгляд и беззащитно моргнул. Пришлось прикусить щеку, чтобы не улыбнуться. — То есть... Простите, госпожа, я всего лишь хотел сказать... Она протянула руку, и, когда он подал платье, сама не заметила, как задержала касание у его ладони несколько дольше, чем следовало, чтобы забрать. Когда Мерджан оставил её одну, она попыталась его надеть — ей и вправду было интересно — и в какой-то мере, ей даже это удалось, но она не была такой же тонкой, как в свои четырнадцать... Сейчас она чувствовала себя как в том старом платье, из которого давно выросла. Ей захотелось прикрыть глаза, но она сдержалась. Лёгкая боль в висках ещё отзывалась эхом, но этого не должно было отражаться ни во взгляде, ни в позе. Она знала, что за ней наблюдают. Почувствовала ещё до того, как взглянула наверх. Вон там, на втором ярусе, чуть поодаль от перил — силуэт. Сюмбюль. Руки сцеплены в замок. Голова слегка наклонена. Шах не подала виду, что заметила. Она медленно поднесла к губам чашу с настоем и пригубила. Она знала, что евнух расскажет своей госпоже о её появлении в гареме и о её приказе наложницам, и знала, какие выводы из этого сделает Хюррем, ждущая возможности снова с ней поговорить. Это не заявление о вражде, не удар, но лёгкая пощёчина — уважительная, потому что незаметная для других обитательниц гарема, ничего не знавших об их утреннем разговоре. Жест, который одновременно заставит её беситься и испытывать чувство благодарности. Отвратительнейшее сочетание. — Дорогу! — раздался голос в коридоре. Шах от неожиданности вздрогнула, и всё вокруг замерло. Стихла музыка. — Султан Сулейман Хан Хазретлери! Наложницы повскакивали на ноги. Шах степенно поднялась после них и опустила глаза. В зал вошёл Сулейман. Его беспокойный взгляд сразу нашёл её. — Шах, — он остановился напротив неё, едва заметно хмурясь. — Мне сказали, что тебе стало хуже. Я пришёл узнать, как ты себя чувствуешь. Она подняла на брата удивлённый взгляд. — Кто сказал вам, повелитель? Я всего лишь перегрелась на солнце и велела не беспокоить вас из-за этого пустяка. Ещё одна игра: она знала, что это сделал Мерджан. Знала, через кого он передал информацию, не покидая покоев. Знала, что он рассказал и о том, что она велела молчать. Повелитель должен был быть им доволен — и был. Мерджан докладывал ему без надоедливого постоянства, но довольно часто о не самых лучших решениях своей госпожи, относительно её здоровья и общего благополучия, как и велел ему султан. Эти решения они часто придумывали вместе: за завтраком или уже вечером, лёжа в постели. Так, на вторую неделю после того, как Мерджан перебрался в комнату для слуг внутри её покоев, Шах вечером пригласила к себе сестру и забалтывала бедняжку до поздна, якобы желая подробно разузнать обо всём, что происходило в гареме именно из её уст. На следующий день Мерджан нажаловался повелителю, что она весь день чувствует себя плохо, потому что поздно легла спать — и после этого повелитель запретил кому-либо беспокоить её по вечерам, тем самым сделав им с Мерджаном большой подарок. Остальные доносы были более мелкими и, если не учитывать их главного предназначения, особой пользы не принесли. — Мне приятно знать, что вы так печётесь обо мне, и я рада, что вы решили меня навестить. Я ведь и сама собиралась просить вас о встрече, хотела поговорить с вами, — поблагодарила она повелителя за беспокойство, после того как выслушала тёплую речь о том, что её самочувствие не может быть пустяком, и как ему важно, чтобы она была благополучна и здорова. Сколько себя помнила, Шах всегда тянулась к нему и желала его участия... но теперь всё это тоже оказалось старым платьем. Самая роскошная ткань уродует и мучает тело, когда она не впору. — Пойдём, — сказал повелитель. — Поговорим у тебя в покоях. Она слегка склонила голову и последовала за ним, зная, что Сюмбюль всё так же наблюдает за всем со второго этажа. Пускай. Чем больше Хюррем понервничает, тем большее облегчение испытает, когда в очередной раз услышит, что новой войны не будет, хотя для неё всё и готово. И всё же, Шах просила о беседе не ради этого. Раз уж она снова была так уязвима и слаба в глазах брата, стоило использовать это насколько возможно. Даже если его беспокойство не настолько глубоко, как он говорит, он всё равно будет с ней гораздо мягче и терпеливее, как и с её просьбами. — Я хотела поговорить с вами о судьбе Эсмахан, — уже в покоях сказала Шах и, чуть помедлив, опустилась на диван рядом с братом. — Убийца не пойман, но, так или иначе, стоит вернуться к этому вопросу... Я думала о сыне покойного Хасана-паши, Мураде Карасу, бейлербее Анатолии. Сулейман не ответил сразу, и она поспешила осветить преимущества этого союза, не дожидаясь ни вопроса, ни возражения: — Он ещё молод, но уже уважаем в Анатолии, — напряжённости в её голосе не прозвучало, но она ощущала её всем нутром. — Управляет провинцией спокойно, без жестокости, но и без излишней мягкости. Его решения разумны, и он не склонен к поспешным действиям. Она на мгновение опустила взгляд, потом продолжила: — Он не запятнан интригами. Не стремится пробиться ко двору. А значит, не станет инструментом в чужих руках и не попытается использовать Эсмахан для своего возвышения, как... — она осеклась, — как это бывает. В конце концов, я думаю, она сможет быть с ним счастлива. А для вас он станет ещё более надёжной опорой в регионе, который часто требует вмешательства. Она замолчала и приготовилась к возражениям — она была готова давно. С тех пор как решила, кого считает подходящей партией для дочери, продумала, что скажет, если Сулейман будет против, если уже имеет на примете другой вариант, если разозлится... Молодой бейлербей Анатолии, как потенциальный зять, во многом уступал более опытным пашам, имевшим большие заслуги перед империей, и Шах заранее подыскала слабые места у других возможных претендентов на руку её дочери, чтобы склонить Сулеймана к своему решению, благодаря ранению она имела на это достаточно свободного времени. Но неожиданно все эти усилия оказались напрасными. Повелитель улыбнулся: — Пусть всё будет, как велит твоё сердце. Я вызову его в столицу и поговорю с ним. Шах замерла, стараясь не выдать своей настороженности. Что-то было не так — слишком просто. Что, если она что-то упустила? Если он уже втянут в чьи-то интриги?.. Она пыталась сообразить, перебирала догадки, но все были слишком пустыми. Но внешне она осталась спокойной и прикрыла глаза, когда брат оставил поцелуй у неё на лбу. — Благодарю, повелитель. Было уже около полудня, и он предложил пообедать вместе. Приглашение султана — не то, от чего возможно отказаться. К тому же это должно было укрепить его расположение... Но внутри что-то сбилось с привычного ритма, и Шах подумала, что хотела бы отказаться, если бы могла. Она привыкла обедать с Мерджаном. Ровно как завтракать и ужинать. И дело даже не в том, кем они стали друг другу — это было её свободой. Решение, которого не должно было быть. Впрочем, как и все решения, которые касались Мерджана. Но в конечном итоге это было больше, чем он, и даже не о нём. Шах моргнула, вдруг с жуткой ясностью вспомнив утренний сон, от которого до сих пор брала оторопь. Безумие, паника, страх. Схватить, удержать, не дать умереть — то есть, заставить жить снова, спасти. Но теперь она вдруг подумала о нём иначе, вспоминая, как забрала из рук повелителя тяжёлую голову и опустилась на колени перед телом, чтобы прижимать мёртвую плоть к мёртвой плоти, рыдая от знания: "Его больше нет и не будет" — но продолжая делать то, что ощущалось единственно правильным. Потому что если бы она этого не делала — это значило бы, что она умерла раньше него. С этими мыслями Шах поднялась, чтобы самой выглянуть за дверь, где остался стоять Мерджан. — Сегодня я буду обедать с повелителем. Сейчас, — передала она поручение через него, чтобы он услышал, что ей жаль, и чтобы успел пообедать с другими слугами. После им предстояло не увидеться до конца дня. Не потому, что этому снова мешали обстоятельства. Просто Мерджан как-то тенью проскользнул в комнату для прислуги и не показывал оттуда носа, а Шах не стала его звать и даже не подумала, что что-то не так — они проводили вместе невероятно много времени, и всё же довольно часто занимались каждый своими делами или не занимались ничем, но по-отдельности. И тем приятнее было знать, что в любой момент можешь оказаться рядом. А сегодня им обоим было о чём подумать, и ей ещё предстояло ответить на пару писем. Хотя, разумеется, приди он к ней сам, она бы от всего отвлеклась. Но когда наступил вечер, и он не вышел к ужину, Шах всё же насторожилась. Если к завтраку и обеду она звала его сама, убедившись, что их уже никто не потревожит, то к ужину он приходил сам, потому что это было их время. Сейчас он не пришёл. И прежде он не выходил к ужину с другими слугами — они с Мерджаном ужинали позже, чтобы наверняка уменьшить все риски. Утром и в обед он смог бы быстро собраться и сделать вид, что просто прислуживает ей, но от вечеров хотелось большей расслабленности... Значит, он не ел вовсе. Шах уже почти поднялась, чтобы пойти за ним. Почти. Но вдруг представила, что он скажет: "Мне не хочется", или, что хуже, промолчит и просто не выйдет. Некстати она вспомнила тихую злость, которой он сочился ещё с утра, и то, что за всё время, проведённое в покоях — с обеда и до вечера — не увидела его ни разу. "Ты можешь хотеть меня оттолкнуть", — сказала она ему однажды, и тогда была к этому готова. Была готова даже после близости, но оказалась не готова сейчас. День был тяжёлым, сумбурным, оставил за собой неприятное послевкусие, пусть всё и сложилось удачно. И она чувствовала, что расплачется, если он оттолкнёт её сейчас. Поэтому она осталась сидеть, а затем мстительно подумала: "Ну и пускай", — и стала есть сама. Посуда перед ней сияла в мягком свете: блюдо, тарелка, приборы. Всё только на неё, как всегда, и еды — в несколько раз больше, чем она могла бы съесть, чтобы хватало им обоим. Лекарь одновременно радовался, мол, как у госпожи возрос аппетит, означавший выздоровление и восстановление, и от того сильнее огорчался, что она почти не прибавила в весе. Шах веселило его замешательство, как веселила необходимость есть и пить из одной посуды с Мерджаном, чтобы наверняка избежать ненужных слухов, будто бы он ест с господского стола. Может, поэтому было куда сложнее отвлечься от мыслей о нём — она проглотила очередной кусок чего-то с привкусом сожаления и раздражения. "Будет жевать свой противный лукум на пустой желудок", — подумала она и резко поднялась из-за стола. Стягивать с себя то злополучное платье было куда сложнее, чем надевать. Оно застряло на половине, больно врезаясь в тело, но Шах предпочла бы им удавиться, чем предстать перед кем-то в настолько нелепом положении, так что справиться нужно было самой. Когда же она это сделала и стянула его окончательно, то испытала глубокое телесное и душевное успокоение. Не имело значения, как поведёт себя сейчас Мерджан, готов ли он обсуждать то, что случилось утром и тянулось задолго до этого утра, или нет. Не имело значения, будет ли она после этого плакать и как скоро он придёт, чтобы попросить прощения. Имело значение только то, что делает она и что она сделает, чтобы он не остался голодным. И речь ведь совсем не об этом ужине. — Если еды останется больше, чем обычно — это будет выглядеть странно, — сказала она, остановившись у двери его комнатки. — И я не хочу скорбеть по мужчине, который предпочёл умереть от голода моему обществу, Мерджан. Она слышала, как он зашевелился на своей койке, а потом вышел к ней, щурясь на более яркий свет. — Я думал... не был уверен, захочешь ли ты меня видеть, и устроит ли тебя то, что я хочу сказать, — сказал он так быстро, как человек, мучившийся этими мыслями весь день и желавший от них как можно скорее избавиться. Шах резко выдохнула. Захотелось его ударить. Он думал. — Значит, тебе повезло, потому что у меня нет сил сегодня это слушать, — честно призналась она. — Я просто хочу поесть с тобой. И лечь спать с тобой. Она развернулась, чтобы вернуться к столу, но замерла на месте, не успев сделать и шага. — Я бы испортил... всё. Если бы снова решил сам, — сказал Мерджан. Никто не произнёс этого вслух, но они оба подумали, что у них будет ещё очень много раз, когда каждый из них "всё испортит". И эта мысль удивительно согревала.