Грехопадение

Они отправились в город тем же днём — Шах не любила откладывать дела в долгий ящик. К тому же было попросту приятно выбраться из дворца. Она понимала, почему, за исключением политических мотивов, повелитель так тяготеет к тому, чтобы, переодевшись простолюдином, прогуляться по Стамбулу. Насколько бы огромен ни был гарем, пределы которого она не могла без уважительной причины покидать, даже внутри дворца, и часть сада, отведённая для женщин династии, — этого было ничтожно мало. Как было мало и тех незадокументированных поездок в рощу или по другим делам, о которых никому не следовало знать, что она могла позволить себе благодаря изворотливости и власти. Когда её кортеж остановился у нужного дома, Мерджан выбрался из кареты первым, чтобы подать ей руку. Она, прежде чем опереться на его ладонь, поправила платок, опуская его так, чтобы тень от ткани скрывала черты лица. Служанка позади аккуратно придержала подол её платья, чтобы он не зацепился за ступеньки. Лекарша и вторая служанка спустились следом. Рабы, сопровождавшие её в других повозках, склонили головы, как и охрана верхом, выстроившаяся вокруг. Шах прошла к двери дома и постучалась. Ждать пришлось долго, а когда дверь отворилась, на пороге показалась сухонькая старуха с аккуратно повязанным тёмным платком. Она почтительно склонилась: — Госпожа… честь для моего дома. — Рада видеть тебя, Аслы-хатун, — мягко ответила Шах и переступила порог. Вслед за ней вошёл Мерджан, затем служанки и лекарша. В доме пахло сушёными травами и чистотой; на полках вдоль стен стояли банки, бутылочки и корзинки с корнями. — Проходите, госпожа, — пригласила травница, указывая на дверь в заднюю часть дома. — Мерджан, — обернулась султанша, — останься здесь. Этот разговор не для твоих ушей. Он покорно склонил голову. Оставшись один, постоял так какое-то время, прислушиваясь к голосам из глубины дома. Шах расспрашивала травницу о том, как идут дела и о здоровье, не торопясь перейти к делу, и говорила она нарочито тихо, чтобы старухе приходилось переспрашивать, а ей повторять. Она тянула время, позволяя действовать осторожно, без лишней спешки. Мерджан прошёл дальше по дому, крадучись, чтобы половицы не скрипнули. Шах, вдоволь повеселившись от воображаемой картины того, как он будет выбираться через узкое окно, как нелепо застрянет в нём наполовину и как ей придётся его выталкивать, всё же рассказала, где искать дверь, ведущую во дворик с противоположной от калитки стороны. В кладовке было темно; на полках теснилась кухонная утварь, на полу стояли вёдра и бутыли. Выход находился в самом конце. Прикрыв за собой дверь в дом, Мерджан шёл медленно, стараясь не зацепить и не уронить ничего в темноте. Наощупь он нашёл засов, отодвинул его и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы взглянуть. За ней был небольшой дворик. Несколько грядок с травами, стол под навесом, на котором медленно сушились уже срезанные пучки, а чуть дальше — колодец и бочки с отстаивающейся водой. Мерджан закусил изнутри щёку, быстро обдумывая: можно уйти вдоль навеса, чтобы остаться в тени, потом затаиться у колодца и уже оттуда, выждав подходящий момент, — к забору. Перемахнуть через него будет несложно, подтянувшись на руках. В кладовке он снял тюрбан и тёмный плащ — лишние ориентиры для глаз охраны — оставшись в простом кафтане песочно-серого цвета, словно ткань его была вырезана из городского пейзажа. Без излишней суеты, которая всегда привлекает внимание, он направился по намеченному маршруту, застывая в укрытиях, пока патрульные за забором не отворачивались снова или не отвлекались на короткие разговоры между собой. Это было просто: большая часть охраны и слуги оставались по другую сторону дома, у калитки и входа; к тому же внимание их было сосредоточено на улице, чтобы никто не пробрался к дому, а не наоборот. Добравшись до забора, Мерджан подтянулся и мягко спрыгнул на другую сторону. Не останавливаясь, пошёл по улице ровным шагом, будто всегда был там, и через пару поворотов растворился в городском шуме. Он отправился на рынок. Обошёл его, будто присматриваясь к товару, поговорил с парой торговцев, интересуясь ценами, пока не оказался у нужного прилавка, за которым стоял знакомый ему человек. Перед ним на прилавке были разложены сушёные фрукты в корзинах, горки орехов и небольшой стакан, которым он отмерял товар, а перед прилавком стояли несколько пузатых мешков с тем же товаром. Мерджан постоял, будто выбирая, затем протянул руку к одному из мешков, роняя из рукава записку, скрепленную пломбой коричневого сургуча, и взамен забирая несколько чищеных орехов, чтобы отправить их в рот, будто желая распробовать. — Орех хороший, ага. Бери, не пожалеешь. Может, ещё что надо? — басистым доброжелательным голосом спросил торговец. — Нет, жена в записке только орех просила, но колотый. Все ей одной, за один день съест, но не сразу, — отказался Мерджан. — Почём 7 стаканов будет? — 7 мало, бери больше, ага. Я и скидку дам, — предложил торговец, с ленцой отсыпая орехи из мешка в свёрток, и при этом незаметно забрав записку. — Могу все в этом свертке оставить, могу по разным свёрткам рассыпать, как удобно будет, — добавил он, уточняя время и месяц. — Ладно уж, — согласился Мерджан, — давай ещё до 9 доберем. С горкой, чтобы завтра с утра опять на рынок идти не пришлось. Сыпь в следующий. Торговец кивнул. — А что жена? На рынок с тобой не ходит, далеко живете? — Теперь он спрашивал про место, где все должно произойти. — А вот в следующий раз сюда и придет. Я скажу, чтоб подошла поздороваться. Только на рынке ее и увидишь. Торговец поморщился, оглядев толпу. — Здесь ей дорого ходить выйдет. Много людей, много товара, — Мерджан едва заметно кивнул. — Ладно. Пусть об этих словах мне напомнит, чтоб я ее узнал. Расплатившись по средней для рынка цене, Мерджан забрал орехи и пошёл к выходу, уже зная, что там встретит старика, выпрашивающего милостыню, и, не в меру щедро подав ему, оплатит половину работы — вторую после того, как всё будет сделано и цена сложится окончательно. После того как 7 числа следующего месяца, в начале десятого, Нергиз-ага получит записку с непримечательной коричневой печатью, которая станет его приговором и поставит точку во всей этой истории с убийцей. Прежде чем отправиться к дому травницы, Мерджан ещё побродил по рынку, успев отдать орехи какому-то мальчишке, чтобы не таскать их с собой, потом свернул в ювелирную лавку и только после этого пошёл назад. За время пути он продумал, что и как скажет, если его заметят: разумеется, покидал дом он по поручению Шах-султан, а чтобы информация о том, что он оставил госпожу, случайно не дошла до повелителя, можно надавить на патрульных, мол, они даже не заметили, как он покинул дом. Так они охраняют сестру султана? Рядовые служащие редко готовы загрызться и попытаться в чём-то разобраться, когда речь заходит о их личной ответственности. И всё же Мерджан предпочёл бы избежать столкновения. Гораздо выгоднее было, чтобы все были уверены, что он не покидал своей госпожи. Поэтому, вместо уже привычного пути, он обошёл квартал и оказался за домами, примыкавшими ко двору травницы. Заборы были не слишком высокие, кое-где их заменяли покосившиеся плетни. Он поднырнул под ветви инжирного дерева, перемахнул через ограду во двор соседей, притаился, когда за углом донеслось ржание коня и шаги патруля. Двигался он, как и прежде, без спешки. От двора к двору перебирался так, будто просто проходил по знакомому пути, но каждый раз, когда слышал шаги или голоса, прижимался к тени пристроек и деревьев, прятался за сложенными дровами, пустыми корзинами, колодцами или телегами. В одном дворе пришлось переждать, пока хозяйка снимала бельё с верёвок; в другом — следить за патрульным у забора травницы, пока тот не отвёл взгляд, заговорив с напарником. Лишь тогда Мерджан перемахнул через последнюю ограду, быстро скрылся в тени навеса и юркнул к задней двери. Пригнулся, но всё равно стукнулся головой о низкую притолоку и беззвучно выругался. Задвинул засов, накинул плащ, надел тюрбан, вернулся туда, где Шах велела ему остаться, и громко чихнул, давая ей понять, что он на месте. Вскоре она распрощалась с хозяйкой дома, они сели в карету и поехали во дворец. Она смотрела в окно, молчала, до побелевших костяшек стискивала пальцы, и Мерджан знал: она борется с собой, чтобы не заглянуть к Эсмахан. Но узнай об этом повелитель — он бы посчитал странным, что она не побоялась привлечь внимание к дому, где они "прятали" юную султаншу. Хотелось её утешить, прижаться губами ко лбу и долго гладить по волосам, как она любила, жалуясь на что-то, но он мог только поймать её взгляд, чтобы она знала, что не одна в своих переживаниях. Когда они приехали ко дворцу, суетный день уже растворялся в сумерках. Шах скоро подали ужин. — Так что это за банда, Мерджан? И с каких пор ты ведёшь с ними дела? — спросила она после, точно зная, что ни до, ни за ужином говорить о таких вещах им не стоит. Мерджан поджал губы. Это была одна из тех вещей, относительно которых он планировал оставить её в блаженном неведении и по-прежнему считал, что так было бы лучше. — Я говорил тебе… когда ты уехала, оставив меня здесь, я думал покончить с собой, — начал он, не глядя на Шах. — Было плохо. Я не должен был чувствовать себя обманутым, но чувствовал. И что меня ждало? Казнь? Яд? Проще самому. Я решил... — он осёкся. Не хотел, чтобы она представляла, как именно. — Не важно. В последний момент передумал, понял: умру — ты не узнаешь. Если узнаешь — тебе будет всё равно. А эти… вздохнут с облегчением. Я решил остаться всем назло. И потому что, на самом деле, есть очень много простых вещей, из-за которых я люблю жизнь. Не только ты. Просто без тебя... они все будто выцветшие. И я опять стал надеяться, вдруг позовёшь... чтобы делить их с тобой, и ощущать всю их полноту, даже если ты понятия не имеешь, что солнечные лучи теплее и ярче, когда я вижу, как ты подставляешь под них лицо. Он покачал головой, словно ругая себя, что отвлёкся. Разжал и снова сжал руки. — Михримах медлила. Меня прижимали, но не убивали. Я тогда не знал, что ты у повелителя прямо просила для меня защиты, и не понимал, почему. Думал, что буду делать, когда станет совсем плохо. Решил, что сбегу. А беглому рабу два пути: быть пойманным и убитым, либо примкнуть к какой-нибудь банде и быть пойманным и убитым чуть позже. Я хотел — позже. — Он наконец поднял на неё глаза. — Так я и вышел на них. Связи наладил. Но всё не решался. Уйти — значило больше никогда тебя не увидеть. Он ждал злости или разочарования. Но увидел только тень печали. Шах чуть выдохнула, будто собиралась что-то сказать длиннее, но вместо слов в уголке губ дрогнула тёплая улыбка, и глаза потемнели. — Молодец, — просто сказала она. И оба замолчали на какое-то время. Она уже извинилась за былые ошибки однажды и не собиралась делать этого снова. Как и допускать новых ошибок. Мерджан истолковал её короткий ответ и молчание неправильно, жалел, что сказал слишком много, и уже хотел извиниться, но не успел. Шах заговорила снова: — Я очень боялась узнать о том, что тебя убили, но я никогда не думала о том, что ты можешь убить себя сам, потому что это значило бы сдаться. А в тебе слишком сильна жила сопротивления. Даже то, как ты любишь меня, — часть этой упрямой борьбы. Посмотри на меня, — попросила она, потому что Мерджан снова впился взглядом в собственные руки, а она хотела, чтобы он видел её глаза, чтобы он понял. Мерджан едва заметно повёл плечом, сбрасывая с себя невидимую тяжесть, но дыхание у него так и осталось неровным. — Если бы я знал тогда, что ты видишь меня так, а не... — Ты знаешь теперь, — перебила Шах, не потому что не хотела его слушать, а потому что всё, что она собирала в себе по крупицам в последние дни, оформилось окончательно и больше не могло терпеть — И… знаешь ещё. Я только недавно поняла, кем была всё это время. И кем люди бывают всегда. Ты либо сопротивляешься, либо остаёшься жертвой. Больше в человеке почти ничего нет, — она провела пальцами по краю его ладони и шумно выдохнула: — Принеси свой дневник. Я хочу, чтобы его не было. Не хочу, чтобы ты каждый день смирялся с ролью того, на кого я должна буду смотреть с презрением в последний миг. И если всё раскроется… я не хочу остаться безвольной жертвой. Пусть будет позор, пусть Эсмахан отвернётся… но в этом моя свобода. Мерджан не ответил сразу. Он понимал, даже слишком хорошо, и был согласен со всем, о чём она говорила, и ему стало смешно. — Видишь ли, — он сел ближе и мягко убрал её прядь за ухо, — моя свобода заключается не только в том, чтобы жить всем назло. Но и в том, чтобы защищать тебя. Хочешь всё знать — хорошо, принимать решения — я не должен был тебя этого лишать. Но если ты хочешь, чтобы я позволил тебе погибнуть тогда, когда могу тебя защитить, — он криво усмехнулся. — Нет. Она болезненно сглотнула, и слова вдруг вырвались сами собой, ещё до того, как успела их обдумать: — Тогда уезжай. Потому что мне не нужна такая защита. Он подался вперёд. — Ты так и не поняла, Шах. Сопротивление — это путь без правильных шагов. Оно не всегда ведёт к тому, чего ты хочешь или что считаешь правильным. Но в пути ты остаёшься собой. Я не уйду. И не стану менять всё, чтобы ты осталась довольна. Сопротивляйся этому тоже, чтобы я снова не переходил границ. Но с чем-то, — он толкнул её, укладывая на подушки. Рассыпавшиеся по ним кудри были похожи на змей, — придётся смириться.