Грехопадение

— ...так что вы напрасно беспокоились, госпожа. В ваших лекарствах нет ничего, что могло бы навредить. А цикл восстановится со временем, когда вы окрепнете. Комната пахла травами сильнее, чем обычно — как в первые дни после пробуждения. На столе дрожали тени многочисленных бутылочек. Шах достала даже те снадобья, которыми давно не пользовалась, чтобы рассеять внимание девушки на них. — Ты меня успокоила, — султанша ковырнула ногтем корковую крышечку пузырька, который сжимала в руках, вернула его на стол и перевела взгляд на девушку. Ещё совсем юная, одна из наложниц, успевшая стать помощницей при лекарях гарема. Она сияла. Ещё бы — сама госпожа Шах-Хубан проявила доверие к её знаниям, усомнившись в назначенном ей лечении, и позвала к себе. — И всё же я хочу знать, с какими травами следует быть осторожнее. —Шах откинулась спиной на подушки. — На письменном столе есть пергамент и перо. Я хочу, чтобы ты составила список. — Да. Да, конечно! — суетливо ответила девушка и поспешила исполнить пожелание госпожи. Потешно суетливая, она почти подлетела к столу и тут же склонилась над ним, записывая и взахлёб рассказывая о травах и о том, к чему они могут привести. — Опасной может быть полынь в больших количествах и при долгом употреблении. Ещё от неё голова болеть может, может тошнить... Ещё слабость! И могут быть даже видения! Нужно быть очень осторожным с полынью. А шалфей не только может прекратить грязные дни — он иссушивает. От пастушьей сумки ещё может болеть желудок, а от донника — печень. Шах мимолётно поморщилась: — Какой ужас. Повезло же мне, что ты обо всём этом знаешь, — могло показаться, что она наблюдает за рабыней, но она смотрела словно сквозь неё, в уме взвешивая все "за" и "против". Конечно, можно было бы просто подкупить кого-нибудь из лекарей. Или запугать. И не идти на подобный риск — но могла ли она рассчитывать, что кто-либо из них сразу же не доложит или попросту не проболтается о её обмане повелителю или Хюррем, дав той на руки ещё один козырь? Что этого не сделает кто-то из служанок, меняющих её постель или помогающих ей в хаммаме? Травить себя не хотелось. Но был ли выбор? Куда сильнее ей не хотелось снова становиться разменной монетой под предлогом заботы. Снова терпеть, пускай даже просто присутствие — ближе она бы нового мужа не подпустила. — Но это же обратимо? Если вдруг кто-то всё же решился бы меня отравить? — уточнила она. Девушка как раз закончила писать и подошла к ней, чтобы отдать листок. — Конечно, — поспешила успокоить она. — Если заметить и вовремя перестать принимать... Если желаете, госпожа, я могу сама готовить вам лекарства, чтобы вы были спокойны. Шах усмехнулась и протянула ей мешочек с монетами. — Не стоит. Думаю, мне всё же нечего бояться. Мне просто было интересно. Да и, послушав тебя, я верно полагаю, что для такого вреда пришлось бы принимать травы очень долго? Должно быть, не меньше года...— специально сделала она до смешного нелепое предположение. — Достаточно всего месяца! Или чуть больше, — ожидаемо выпалила рабыня. — И то, после этого ещё столько же пришлось бы восстанавливаться. За полгода последствия были бы намного тяжелее. — Надо же, как много ты знаешь, — сдержанно улыбнулась Шах, хотя ей хотелось рассмеяться — уж больно смешной была эта девчонка в стремлении блеснуть знаниями. — Как тебя зовут? — Ядвига, госпожа. Яга. — Никому не говори об этом разговоре, Ядвига. У тебя светлый ум, но если кто-то узнает, что я к тебе обращалась, а не к кому-то из опытных лекарей, он может вызвать зависть. А зависть порой толкает людей на страшные преступления. Тебя могут отравить или обвинить в воровстве, подкинув что-то, если позавидуют. И глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в темнице, а то и сразу в мешке... Ядвига была впечатлена. — Да, госпожа. Как скажете, — её голос сел, а лицо побледнело, словно воды Босфора уже успели украсть дыхание из её груди. Шах с удовлетворением подумала, что теперь она точно будет держать рот на замке. И, кто знает, может быть, однажды сегодняшний испуг действительно спасёт ей жизнь. Когда она удалилась, Шах встала, прошла к письменному столу и склонилась над ним, чтобы переписать список — но без воодушевляющих комментариев к травам. Затем подумала, и вычеркнула из него полынь. Голова должна оставаться ясной. Также она добавила в список разные косметические мази и масла — для отвода глаз, если он попадёт ещё кому-нибудь в руки. Это могло показаться почти безумной предосторожностью, ведь у трав из списка множество полезных свойств и более очевидных причин для применения, и все же, она сочла эту предосторожность правильной. После этого она еще раз вчиталась в список рабыни, в описание действий трав, и так как зажженых свечей сейчас в покоях не было, чтобы расправиться с бумажкой,  она положила ее на стол, взяла перо и встряхнула его над строками, а затем снова — и так до тех пор, пока прочитать их не стало невозможно из-за клякс. Только после этого она позвала Мерджана, который по её просьбе всё это время ждал за дверью покоев. Она сказала ему, что будет обсуждать женские дела и не хочет, чтобы он это слышал, по сути даже не солгав. Но ощущала себя всё равно паршиво, прекрасно понимая, как он разозлится, если позже узнает обо всём, и как будет ворчать изо дня в день, что это опасно. Как будет переживать о ней. Винить ее. Винить себя за то, что не узнал раньше и не остановил... Шах отмахнулась от этих мыслей. Неважно. К нему это отношения не имеет — ведь не стала бы она задаваться вопросом, что он скажет, если бы нужно было лечиться от чего-то? Это одно и то же — в том смысле, что она делает с собой то, что считает нужным для того, чтобы жить так, как хочет она сама. — Я придумала, как тебе выбраться в город, чтобы повелитель не гневался, что ты оставил меня без присмотра, и чтобы в случае, если в будущем что-то пойдёт не так, я могла подтвердить, что ты всегда был при мне, никуда не отходил и потому точно не можешь быть причастен ни к чему дурному, — сказала она, в несколько раз складывая листок со вторым списком и проглаживая его по сгибам. За завтраком, поделившись своими планами относительно её несуществующего во дворце убийцы, Мерджан сказал и о том, что ему нужно будет встретиться за пределами дворца с человеком, к личности которого у Шах были большие вопросы, но она собиралась задать их позже, а пока просто радовалась тому, как ловко удастся всё совместить. — Я предупрежу его, что мне нужно к травнице, — продолжала она. — Ты, конечно, будешь меня сопровождать. Мы вместе войдём в её дом, и пока я буду с ней, ты придумаешь, как выбраться на улицу с другой стороны дома, чтобы ни она, ни охрана этого не заметила, — она подошла ближе к мужчине, провела ладонью по его плечу, словно разглаживая невидимые складки на ткани кафтана и беззлобно поддела: — Ты же умный. Мерджан смотрел скептически. — Повелитель тоже. Не посчитает ли он странным, что ты, имея в распоряжении армию из лекарей, знахарок и травников... Шах раздражённо шлёпнула его по плечу, убрала ладонь и уже отвернулась, но краем глаза всё же уловила, как он насмешливо приподнял бровь после её слов: — Насчёт умного я погорячилась. А затем картинно склонил голову: — Простите, госпожа. — Аллах простит, — даже не пытаясь скрыть удовольствия, отозвалась она. — Это очень хорошая травница, Мерджан. И старая. Так что, предупреждая следующие твои возражения: ей будет трудно ехать во дворец, а тебе — незаметно для неё ускользнуть из дома и потом в него вернуться — нет. Я обращалась к ней за мазями, когда была ещё совсем юной, потому что боялась, что от лекарей из дворца кто-то может узнать, о каких глупостях я переживаю. Так что Сулейман не удивится, что я захотела поехать именно к ней... — Хорошо, — согласился Мерджан и подошёл ближе. Звук шагов утонул в ворсе ковра, и он оказался рядом так незаметно, так быстро и так близко, что когда Шах развернулась к нему, они столкнулись друг с другом, и она безотчётно вцепилась в его плечо, ища опору, а он придержал её за талию. — Так о каких глупостях ты переживала? — Спросил он. Шах хотела сказать, что это уже не имеет значения, потому что на самом деле — имело. Это по прежнему была та часть ее внешности, относительно которой она предпочитала оставлять окружающих в неведении, и, пожалуй, особенно Мерджана... как и он её, относительно отдельных своих частей.  И Шах передумала. — А ты, раз такой проницательный, угадай. Угадаешь — будет тебе желание... — предложила она. — А не угадаешь — будет мне. — Ммг, — Мерджан склонился к её лицу. — Ты трижды пыталась вернуть выбывшие фигуры на доску. Даже если я угадаю... Шах закатила глаза. — Мог бы сделать вид, что не заметил, — она отстранилась и снова вернулась к письменному столу, чтобы взять ещё один лист пергамента и записать на нём правильный ответ. Затем, додавшись пока чернила просохнут, она перевернула его другой стороной и с вызовом позвала Мерджана: — Давай. Оставь какую-нибудь отметку, а то вдруг я успею подделать... Она не договорила, потому что он, совершенно не смутившись, подошёл к столу и согнулся над ним, чтобы изобразить на листке узор, скрупулёзно выводя каждый штрих. Шах скрестила руки на груди и чуть подалась вперёд. — Невероятно. Ты и вправду это делаешь? Он взглянул на неё с той невозможной, почти мальчишеской улыбкой, которая бывала на его лице так редко и которую она так сильно любила, что не знала, можно ли это выразить как-то иначе, чем удушить его, потому что всё остальное казалось недостаточным, особенно когда он вновь опустил глаза к пергаменту и, продолжая неспешно вырисовывать узор, с самодовольством уточнил: — Четырежды. Первый раз я всё же сделал вид, что ничего не заметил. Шах прищурилась, как от солнца. От этого прищура у него едва заметно дёрнулось горло, и что-то чуть сжалось внизу живота. — Век не забуду твоей великодушной слепоты, — сказала она. На этот раз он не стал отвечать, только чуть наклонил голову — будто признавая её маленькую победу. С тем же терпеливым теплом, с которым "не заметил" её первой попытки обмануть в шахматах.