Грехопадение

Все та же тишина, те же вязкие запахи. Всё то же — её обнажённое тело, зовущее и желающее… и только он во всём этом теперь казался чужим. Лишним. Ссутулился, будто телу стало тесно в собственной коже. Шах наблюдала, как его напряжённые пальцы путаются в шнуровке пояса, но не двинулась, чтобы помочь. Знала: он возится не от неловкости, а тянет время. Может, надеется, что она передумает. Может, сам смиряется с тем, что не передумает. Когда ткань с тихим шорохом сползла с его бёдер, она поняла почему. Под нежной плотью, что не имела силы отозваться на её наготу, лежала ровная плоская поверхность, чуть впалая, перетянутая грубым, рубцеватым шрамом. Даже спустя столько лет он выглядел плохо. Она не смогла справиться с собой — не поморщилась, но судорога прошлась по её лицу, и Мерджан тут же скрестил руки у паха, стал ещё сутулее, как будто пытался закрыться всем телом. — Вот... ты увидела, — сказал он тихо, словно извинялся, и прочистил горло. — Мерджан… — от того, как сел голос Шах, у него мерзко сжало желудок, а к лицу волной жара прилила кровь. Он отвёл взгляд, тупо уставившись на ткань, лежащую на полу, и думал, как бы поднять её, чтобы не выглядеть ещё жалче. — Мне нужно одеться, — всё так же тихо сказал он, с надеждой, что Шах сама догадается отвернуться. Она вздрогнула, выходя из оцепенения. Это оказалось тяжелее, чем она думала. Слишком ясно встало перед глазами: как кровила рана, как и в каких условиях она заживала. Как он мучился от боли и страха, не зная, что станет с ним дальше. Шах подняла взгляд. — Нет, — она шагнула ближе, чтобы между ними осталось только тепло кожи, но не торопилась коснуться. Чувствовала, что сейчас первым это должен был сделать он, чтобы потом не чувствовать себя слабаком. — Мне просто больно за тебя. Мерджан шумно, протяжно выдохнул, будто из него враз вышло всё напряжение, потому что ни в голосе Шах, ни в её словах не было жалости, которой он  боялся больше, чем того, что она отвернётся. Она не пыталась лживо убеждать его, что всё в порядке, чтобы утешить. Она просто хотела быть рядом, и Мерджан уронил голову ей на плечо, пряча лицо в сгибе шеи, только после этого почувствовав, как тепло её ладоней легло на бока, как она провела от них по спине к лопаткам и просто держала его так, позволяя чувствовать себя принятым. Это чувство постепенно вытесняло всё остальное — стянутость в груди, страх и стыд, оставляя за собой лишь тень волнения. Оно щекотало в горле, и Мерджан попытался его сглотнуть, прежде чем заговорил. — Хочу, чтобы ты целовала. Как тогда, — попросил он, впервые не пытаясь сделать этого через шутку, с её подачи или получить в ответ на собственные ласки. Подумал, что она, наверное, не знала, что он помнит каждый миг того "тогда": каждое касание губ, языка, зубов, как горячее дыхание будто проходило сквозь кожу и как от этого у него внутри всё дрожало. Но Шах знала. Она видела. Мерджан был слишком отзывчивым, чтобы не видеть, и она это любила в нем. Она взяла его за руку и прижалась к тыльной стороне ладони губами. Её поцелуй задержался, согрел кожу — это тёплое, чуть влажное касание отдалось у него в кончиках пальцев и внизу живота. — Пойдём, — она повела его к кровати, усадила его на край постели, мягко скользнув ладонями по плечам, затем обхватила ими лицо, склонилась сверху. Первые поцелуи легли на губы — долгие, с мягким нажимом, с теплом, которое растекалось вниз по его груди. Её волосы скользнули ему по щеке, и он потянулся навстречу, вдыхая её кожу, пока она целовала его так, будто пыталась запомнить каждую черту: лоб, брови, веки, скулу, уголок рта. Он закрыл глаза, чувствуя, как всё внутри расслабляется, словно кто-то развязал застарелый тугой узел. Когда Шах потянулась к шее, он обхватил её бёдра и потянул вниз, усадил к себе на колени, и его пробрало до дрожи от того, что он ощутил насколько она горячая и влажная. Поцелуи спустились ниже — от подбородка к шее, от шеи к ключицам, к груди. Она склонилась и тут же несильно стукнула его по подбородку, подняв голову: — Неудобно. Они забрались на постель полностью, и Мерджан, откинувшись на подушки, закрыл глаза, чтобы лучше чувствовать, как касаются её губы и как он сам касается её: изгиб талии, вздымающиеся от дыхания рёбра, бедро, мягко проминающееся под пальцами, шея, волосы, плавные очертания лопаток. Всё это ускользало ниже, и когда бёдра Шах оказались над его, он обхватил их и усадил плотнее. Почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности или от соприкосновения. Он посмотрел на неё из-под полуприкрытых ресниц. — Продолжай, — он не был в ней, но она была на нём — от этой откровенной близости у него перехватывало дыхание, и он знал, как сделать, чтобы почувствовать, как она сладко сжимается и течёт сильнее: его ладонь скользнула между телами, а второй он надавил ей на бедро, вынуждая мягко скользнуть вперёд, прижимаясь к его пальцам, затем назад. — Вот так. Больше он не направлял её, только продолжал поддерживать, чтобы она не наваливалась слишком тяжело, пока вцеплялась в плечи, плавно покачиваясь, притираясь круговыми движениями. Жар под ней расходился медленно, словно круги по воде. Она больше не целовала — только щекотала кожу напряжённым дыханием, пока оно не сбилось до рваных рывков и сдавленных стонов. — Мер-джан, — она уронила голову ему на грудь, в очередной раз сбившись, и почти жалобно всхлипнула. Он видел, как её движения стали неровными, как обмякли плечи, и только теперь стал ей помогать, мягко массируя и пропуская меж подушечек пальцев там, где она сильнее всего откликалась, до тех пор, пока она, дёрнувшись, не ухватилась за плечи сильнее, будто в попытке удержаться. Он чувствовал её судорожные сжатия, дрожь, что отдавалась в его теле, и сам невольно выдохнул глухо и прерывисто, вцепившись в неё сильнее, пока волна не сошла, оставив за собой тяжелую, плотную тишину. Впервые за долгие годы этой ночью Мерджан закрыл глаза, ни о чем не думая, просто чувствуя себя живым и целым.