Грехопадение

Горечь настоя вязко держалась на языке. Шах выпила воды, но так и не сумела смыть её до конца. Она прикрыла глаза и откинулась на подушки, чтобы переждать, пока не станет легче. Желудок привычно отозвался тяжестью, низ живота свело коротким спазмом. Сегодня она завтракала одна, и так было проще. Без его внимательного взгляда, который слишком многое замечал. Узнай Мерджан, что она делает и зачем, стал бы отговаривать, попытался бы остановить, а сил объяснять и спорить Шах в себе не ощущала. И всё же она жалела, что его нет рядом. Эта слабость, отдающаяся тошнотой в горле, рядом с ним казалась не такой вязкой, не такой мерзкой — как будто его руки своим теплом умели сглаживать в ней всё, будь то душевные терзания или телесные. Она, оказывается, разучилась справляться без него и потому не представляла, как станет справляться, когда его не будет рядом всё время. "Зато вернётся Эсмахан…" — напомнила она себе и чувствовала себя плохой матерью, потому что радость от ожидания долгожданной встречи с дочерью должна была затмить всё остальное. Но как она будет засыпать без Мерджана, без тепла его кожи на своей? Как будет без его шуток и смеха, без его запаха на своих руках, без долгих разговоров ни о чём, когда в комнате для слуг начнёт шуршать новая рабыня? Шах заранее ненавидела эту глупую хатун, кем бы она ни была, а ещё ей хотелось плакать, но она упрямо держалась. Он ведь будет совсем рядом, и она по-прежнему сможет видеть его каждый день... Может, это всё настой? Она стала гораздо чувствительнее и слабее с тех пор, как начала его пить. Тягостные мысли наслаивались друг на друга, подобно мазкам краски. Что, если Мерджана сейчас заметят? Что, если Нергиз кому-то проболтался, зачем и по чьему поручению отправился на рынок? Нет, глупости... Так он навредил бы в первую очередь себе. Едва ли он этого не понимал. Шах вдохнула, открыла глаза и медленно поднялась. Надо было себя занять, чтобы не сойти с ума. В своей рассеянности она подумала о том, чтобы выйти в гарем, но сразу же поняла, что не может сделать этого без Мерджана, ведь тот должен её сопровождать. Так что она просто забрала со стола недочитанную книгу, чтобы отвлечься на неё. И всё же, как бы она ни старалась вчитаться в строки, мысли то и дело снова утекали к Мерджану. Сейчас он, наверное, уже был на рынке. Уверенный, сосредоточенный, с тем особым спокойствием, от которого ей самой становилось чуть легче дышать. Рынок встретил его привычной сутолокой: детвора, снующая между лавок, пронзительные выкрики торговцев, густые запахи специй, фруктов и овощей, свежей выпечки и цветов — Мерджан словил себя на том, что невольно прислушивается к их сладкому аромату, пытаясь уловить запах, схожий с жасмином. Он двигался меж прилавков неторопливо, будто просто приценивался, но взгляд то и дело возвращался к нужной точке — деревянной стойке с горками сушёных фруктов и орехов, к торговцу, через которого он передал заказ почти две недели назад, и вместе с ним записку для Нергиза. Тот пока не появился, а связной, не выдавая себя, продолжал обычную рутину: поправлял инжирные гирлянды, отсчитывал стаканами изюм, вёл пустую беседу с покупателем. Мерджан задержался у очередной лавки со сладостями. — …вот этого, розового. И с лимоном, — бросил он, не меняя ленивой интонации. Бумажный свёрток приятно шуршал в пальцах, прикрывая ему ладонь; мелкие монеты звякнули, падая на прилавок. Человек, который покидает ряды с пустыми руками, запоминается. Он шагнул в сторону, чтобы слиться с потоком людей, и из-под полы кафтана ощутил привычную тяжесть ножей — маленьких, метательных, не из тех дорогих и богато крашеных клинков, что он использовал обычно. Эти были совершенно не примечательны. На всякий случай. Скоро Нергиз появится. Он должен был. И если всё пойдёт по плану, записка окажется у него в руках, и при нём, когда его тело будут обыскивать после подозрительной гибели. Мерджан едва удержался от ухмылки, когда он действительно показался: смешной, в чёрном плаще с натянутым капюшоном. Нергиз был слишком молод и оттого ещё слишком глуп, неловок. Интересно, был ли у него шанс пережить историю с покушением на Шах и набраться хитрости, или он был обречён с самого начала, и Фатьма-султан планировала также избавиться от него? Он толкался плечами в плотной массе людей, посматривая по сторонам слишком часто и слишком явно. Его пальцы нервно теребили складку на плаще, как будто сам себя выдавал: я делаю что-то не то. Что-то, о чём никому нельзя узнать. — А у тебя почём орехи, ага? — услышал Мерджан его голос, когда тот, наконец, протиснулся к нужному прилавку. — Дорого у вас тут, много товара, много людей... Торговец-связной не дрогнул, словно и не замечая ни условленных слов, ни того, как за ними пряталась чужая дрожь. Спокойно отсыпал орехов, добавил пригоршню сушёных вишен на пробу, шепнул что-то, как будто о скидке, и, передавая покупку, незаметно вложил в карман его плаща записку. Нергиз наверняка даже не заметил. Есть. Мерджан сделал вид, что рассматривает специи через один ряд и не находит нужных. Дал Нергизу отойти, слиться с толпой. И только тогда двинулся следом, не торопясь, не поджимая дистанцию. Липкое, словно сладкий сироп, предвкушение налипало на пальцы, на язык, на кожу, собирало на себя городскую пыль и шум. Противно. Мерджан напомнил себе, что Нергиз имел особое отношение к тому, что Шах едва не погибла, а значит, и нечего его жалеть. Тот шёл, бережно прижимая покупку к груди, очевидно полагая, что записка там, двигался всё с той же суетой, которая бывает у людей, что исполняют чужие поручения, не понимая их до конца. Мерджан узнавал в нём себя когда-то давно, когда Шах ещё приходилось прикрывать его ошибки своим словом, своей властью. Сколько раз она могла не делать этого, а избавиться от него, избавив и себя от неудобных вопросов, потому что так было бы проще в те времена, когда её власть за пределами титула ещё не окрепла достаточно, чтобы паша не посмел спрашивать? Милая, светлая госпожа... Мерджан сморгнул её образ, сосредотачиваясь на Нергизе. Тот свернул в переулок, покидая рынок и не замечая, как за ним последовал непримечательного вида мужчина. Мерджан задержался у очередного прилавка, у корзин с сушёным инжиром. Попросил у торговца кусочек на пробу — сладость липкостью осталась на губах. Он пожевал, будто пытаясь распробовать, скривился, отмахнулся, попробовал ещё у одного торговца, дожидаясь, пока из переулка раздастся крик, пока самые любопытные из вытянувших шеи зевак потянутся к его источнику, словно последнее тепло чужого дыхания вело их туда подобно страшному колдовству. Они перешёптывались, качали головами. Ужас-то какой. Ещё живой? Нужно позвать на помощь. Бедный. Нужно позвать дозорных. Нет, он умер, точно вам говорю, умер. А кто его убил? А вдруг убийца ещё здесь? Зовите дозорных скорее же. Совсем молодой... Может, ещё спасти можно? Множество голосов сливались в одно неразличимое жужжание. Мерджан прикинул: если Нергиз действительно просто ранен, откуда будет удобнее всего метнуть нож, чтобы затем сразу скрыться, когда придут дозорные и разгонят толпу, а затем аккуратно протиснулся ближе, будто не слишком и заинтересованный, пропустив вперёд себя мальчишек и старуху с кувшином. На камнях, за углом одного из домов, Нергиз лежал неловко, словно оступился. На боку и на груди, поверх его кафтана, расплывалось два тёмных пятна, руки и живот ещё подрагивали, но взгляд уже опустел, и вот он дёрнулся всем телом, жалко кашлянул, и из уголка его рта потянулась струйка крови, а судорога отступила, и он замер окончательно, обретя покой. Кто-то прошептал слова молитвы, кто-то ахнул, кому-то стало дурно, а Мерджан утёк из переулка так же плавно и незаметно, как оказался здесь, ещё до того, как подоспели патрульные. Ему повезло — не пришлось марать рук самому и задерживаться здесь, всё прошло гладко, и значит, уже скоро он сможет унять тревогу Шах, вернувшись к ней без того незримого мерзкого шлейфа, что ещё на какое-то время оставляет за собой убийство. Не принесёт ей нового беспокойства о том, что его могут опознать как убийцу. Возвращался Мерджан так же, как и покидал Топкапы на этот раз, через тайные ходы, ставшие известными ему благодаря Хюррем-султан... и Нергизу. Пожалуй, у бедолаги был потенциал — именно он разнюхал о них для Фатьмы-султан, но не успел доложить — Мерджан взял его за горло раньше, после покушения на Шах, и с тех пор обо всём он докладывал ему. Лабиринты застенков тянулись по всему дворцу, но выходы и входы в них были надёжно замаскированы и находились лишь в паре отдалённых коридоров, в султанских покоях, зале Заседаний Дивана и за пределами Топкапы, предполагая возможность покинуть дворец для падишаха и его семьи в крайних случаях, вроде вышедшего из-под контроля бунта, и исключая возможность того, чтобы кто-либо, кроме султана, знал об их существовании. Но вот Мерджан брёл по одному из них, пока не уткнулся в стену. Он отыскал на ней нужный камень, надавил на него и чуть сдвинул в сторону, и вслед за ним с тихим скрежетом в сторону отъехала стена, выпуская его в тёмный, пахнущий сыростью коридор, где редко бывал кто-либо. Таким же способом закрыв за собой потайную дверь, он поспешил отправиться к Шах. В своих покоях она сидела у окна, поджав под себя ноги, раскрытая книга лежала на коленях, но глаза скользнули к нему сразу, будто ждали этого движения двери. — Ты пришёл, — она с облегчением выдохнула, но пальцы всё ещё напряжённо скребли кожаный переплёт. Мерджан тепло улыбнулся. — Я пришёл. Нергиз умер сразу. Мне не пришлось вмешиваться. Я не встретил никого, кто мог бы меня узнать, — констатировал он. И Шах выдохнула снова, долго, судорожно, так, что задрожали плечи. Он сел рядом, чуть развернувшись, чтобы её голове было удобнее лечь ему на плечо, а её рука сама собой нашла его ладонь.