Грехопадение

Всё стало как раньше, когда больше всего на свете хотелось сделать шаг — всего один, — но шаг между ними был длиннее, чем целый путь по дворцу. Их снова разделяло слишком много стен, людей, распоряжений, но память пахла жасмином — не тем, что растворялся в неуловимом шлейфе, когда Мерджан сопровождал свою госпожу на прогулках в саду и в коридорах гарема, а терпким, тёплым, смешанным с дыханием и жаром кожи; значит, всё, что было, — было явью, а не сном, и оно возвратится, нужно просто подождать. Ждать осточертело. Сейчас Мерджан ждал позволения войти в покои, в которых ещё недавно проводил круглые сутки. Когда новая личная служанка Шах-султан позвала его, он тихо вошёл, как чужой, поклонился низко, задержавшись на мгновение, прежде чем поднять взгляд. — Госпожа. Она поспешно отложила книгу. На её груди сверкнул кулон — его подарок, сделанный в тот день, когда он покидал её покои, желая остаться хотя бы прикосновением на её груди. — Что такое, Мерджан? Случилось что? Он уже докладывал ей о новостях гарема перед ужином: ужины, как и завтраки, она теперь делила с дочерью или проводила в одиночестве. Всё, что им оставалось это короткие разговоры о делах, поручениях и их исполнении. Порой они могли бы остаться вдвоём, просто отослать служанку, закрыть дверь, позволить себе тишину без чужих ушей. Оба знали это. Но каждый раз, когда возможность возникала, кто-то из них первым находил предлог не поддаться соблазну. Один неверный шаг, неверный взгляд, лишнее слово или прикосновение и они оказались бы под ударом. Они не говорили об этом, но молчание само стало обетом: не рисковать. Он ненавидел эту нужную, правильную, но убивающую всё живое между ними осторожность. — Нет, госпожа, в гареме всё спокойно, — ответил он после короткой паузы. — Пришло письмо от Кираза-аги из Коньи. Я подумал, что вы захотите узнать о нём сразу. Их взгляды встретились. Шах едва заметно улыбнулась, но Мерджан заметил. Она соскучилась и рада была этой возможности поговорить не меньше, чем он. Захотелось шагнуть ближе, не дожидаясь позволения, но он остался стоять на месте. — Тогда прочитай мне его, — Шах указала на подушки на полу. — Я хочу знать всё, но сегодня слишком устала, чтобы разбирать его почерк. Он опустился на ковёр у её ног. Свет от свечей ложился на её скрещённые на коленях руки, мягкий, золотой, и хотелось последовать его примеру, склонив голову к её холодным ладоням. Мерджан читал письмо нарочито медленно, цепляясь за каждую возможность что-либо разъяснить или подметить, как и она не упускала ни единой возможности спросить хоть о чём-то, но так или иначе чернильная вязь не могла быть бесконечной. — Когда напишешь ответ, с поручениями по хозяйству, покажи его мне, прежде чем отправить, — велела Шах, когда ему стало пора уходить, просто чтобы ещё немного продлить разговор и повторить его позже. — Конечно, госпожа. Доброй ночи. — Доброй ночи, Мерджан. Завтра он напишет письмо, и будет ждать того времени, когда можно будет снова прийти к ней, чтобы их разговор никто не мог прервать. Всё его существование свелось к ожиданию: приказа, просьбы, любого повода войти, заговорить, взглянуть ей в глаза. Потому что, несмотря на обретённую свободу, в этом дворце только в их отражении он был больше, чем раб. Но теперь её взгляд не мог быть направлен лишь на него, даже если бы она сама того хотела. Пускай она — Мерджан знал — и считала время до их следующего разговора, до писем, до дел. Но помимо этого у неё шла жизнь. Она помогала дочери готовиться к свадьбе, говорила с братом, с Гюльфем-султан, переписывалась с Фатьмой-султан, которая собиралась приехать на праздник. Каждый её день наполняли её заботы и её смысл, который она разделяла со своей семьёй, а уже потом с ним, и со всем дворцом, что жил в ожидании свадьбы Эсмахан. По коридорам тянулся запах новых тканей и пряностей, в покоях гремели шкатулки с украшениями, швеи приносили отрезы для примерок. Слуги, девушки, евнухи — все говорили о подарках, нарядах, гостях. Дворец шумел, кипел предвкушением праздника. И Мерджан был рад за Шах, как рад и за молодую невесту, но оставаться лишь наблюдателем и тенью своей госпожи теперь оказалось слишком тяжёлой ношей. Тень неразрывно связана со светом, но не способна проявиться, пока тот не упадёт под правильным углом. И всё чаще Мерджан спрашивал себя: так ли много изменится в Конье?