Грехопадение

— Конечно… ты можешь. Так будет правильно, — слова словно проходили сквозь неё, без опоры, а ноги предательски дрогнули. Но она не подала виду — не позволила себе — удержала равновесие. — Ты ведь давно об этом думал, не так ли? Тонкая пауза зависла между ними, наполненная ощущением, будто воздух стал плотнее, тяжелее. Шах стояла неподвижно, слушая отдалённые звуки: донесшийся с улицы переклик стражников, шелест ткани, лёгкий звон металла где-то внизу. Всё казалось чуть смазанным, как в тумане. Тревожная зыбкость, где не разобрать — это предчувствие или последствие. Мерджан не стал отрицать, только пожал плечами, взгляд его был спокоен, как зеркало, но за этой гладью едва заметно шевельнулся отголосок неуверенности и вины. — С тех пор, как Эсмахан вернулась во дворец. Это произошло ровно через две недели после того, как тело убитого Нергиза-аги было доставлено в Топкапы, и в кармане его одежды было найдено обличающее письмо, последовавших за этим обысков и разбирательств. Она ворвалась в покои, как порыв весеннего ветра, тёплого, пахнущего цветущим садом после дождя. — Матушка! Как же я рада, что всё это закончилось! Я так соскучилась по вам! Шах не успела ответить — только распахнула руки и прижала дочь к себе. Их объятия были крепкими, долгими, как будто они хотели наверстать все недели, что провели врозь. Эсмахан смеялась, уткнувшись носом в материнское плечо, рассказывая как необычно и забавно было жить все это время в таком маленьком домике вместо привычных просторных покоев, а Шах гладила её по волосам. Солнечные лучи, преломляясь в оконных решётках, золотили их лица, мягко скользили по тканям, по коже, рассыпались отблесками, отразившись в драгоценных камнях украшений, делая всё вокруг похожим на утопающее в свете полотно. Мерджан стоял в стороне и смотрел на них. Он улыбнулся краешком губ, как улыбаются те, кто не может коснуться, но чувствует, будто касается. Радость, разлитая в воздухе, откликалась в нём тёплым приливом. Он радовался их радости, потому что она была и его собственной, ровно настолько же, насколько была его — Шах. Но в этом светлом чувстве вдруг проскользнуло что-то острое. Он понял: ему мало. Мало Шах и мало — делить её жизнь, не имея за душой ничего, кроме любви к ней. Он отогнал эту мысль, почти испугавшись её предательского вкуса, и, склонив голову, поспешил к выходу, к Повелителю, чтобы доложить о прибытии Эсмахан-султан. Разумеется, тот уже обо всём знал, но это было удобным предлогом, чтобы поговорить о кое-чем более важном, что тревожило Мерджана уже не первый день. Шах должна была идти на поправку, и поначалу так всё и было, но в какой-то момент снадобья, которые она принимала, будто перестали действовать. Её взгляд, вместо того чтобы вернуть себе блеск и силу, тускнел, выдавая усталость. Она зачем-то лгала ему, что всё хорошо, но Мерджан видел, как дрожали её руки за завтраком, как она, сама того не замечая, порой касалась живота, и подслушивал, как она жаловалась лекарю на дурное самочувствие. Последние ночи, проведённые вместе перед тем, как ему пришлось выбраться из её покоев, уступив комнатку для слуг рабыне, она спала беспокойно. Часто отворачивалась, то сжимала одеяло, то скидывала, будто ей становилось то жарко, то холодно, а он, не решаясь разбудить, лишь гладил её плечо. От собственной беспомощности выворачивало. От её просьб не вмешиваться, не беспокоиться, не преувеличивать внутри наростало злое раздражение к её недугу, к её легкомысленному отношению, к лекарю и к султану, без позволения которого Мерджан не мог делать то, что считал нужным. — Простите, повелитель, — доложив о возвращении Эсмахан-султан, снова обратился он к падишаху, и тот, собиравшийся уже покинуть покои, обернулся. — Что ещё, Мерджан? — Госпоже не становится лучше. Она, как и прежде, старается не подавать виду, но слабеет с каждым днём, — он стоял, с силой сцепив в замок руки, так что пальцы хрустнули от сдерживаемой ярости, потому что ему хотелось схватить падишаха и с силой встряхнуть, но он мог лишь ниже склониться, чтобы подчеркнуть почтение, в то время как каждое его слово было требованием. — Я подумал, может быть, все же имеет смысл поискать опытных лекарей за пределами Топкапы, раз никто из местных не может ей помочь. Повелитель медлил с ответом, обдумывая его слова, и с каждой секундой молчания Мерджан злился всё сильнее. Он докладывал о состоянии Шах уже в третий раз, уже в третий раз заговаривал о недостаточности того, что делают лекари. — Хорошо, я услышал тебя, Мерджан, — наконец произнёс он. — Сегодня я поговорю с лекарем. Мы начнём поиски того, кто сможет ей помочь. Мерджан поклонился снова, с благодарностью, хотя по-прежнему не испытывал ничего, кроме раздражения. Он вышел из покоев следом за повелителем, сопроводил его до комнаты Шах и остался стоять за дверью, услышав обрывок разговора султанш, оборвавшегося с приходом падишаха. — Значит, всё-таки правда? — Эсмахан говорила взволнованно. — Нергиза-агу обманули… завербовали эти мутаассибы, которым не понравилось, что вы вступились за ту женщину? Они подослали убийцу, а он… впустил его сам? Вы ведь знаете, многие связывают это покушение с местью за ссылку отца... — её голос дрогнул. — Не тревожься, — успокоила её Шах. — Его допросили, как и каждого, но никто не стал бы подозревать его в причастности к этому покушению всерьёз. Так завершилась история с неуловимым убийцей. Её итогом стала зачистка небольшой религиозной группы, а также стражников, что в день покушения должны были догнать убийцу и уничтожить его прежде, чем тот успел бы попасться в руки кому-нибудь ещё, и выдать причастность Фатьмы-султан к произошедшему. На него же была возложена ответственность за убийство Махпейкер.