чд: драбблы

Им по пятнадцать, и на крышу детдома стало невозможно попасть из-за нового навесного замка на дряхлой деревянной дверце. Олегу это не нравится. Серёже это тоже не нравится, и он не затыкался весь прошлый вечер и нынешнее воскресное утро. Они ограничивают наши права, Олег. Они отрезают нам путь к свободе, Олег. Кто они такие, чтобы лишать нас неба (и места, чтоб курить уединенно), Олег. Олег послушал, покивал. Сказал: я сейчас, таинственно испарился и вернулся с парой толстенных кусачек. Они пыхтят над замком уже второй час. Сначала его скреб кусачками Олег, снимая по краешку металлическую стружку. Потом у него устали руки, металлические челюсти перестали сжиматься как надо и Серёжа отобрал инструмент себе. Его очередь пыхтеть. У него руки слабее, но больше упорства и злости. Ему насрать на крышу, он мог бы курить и за гаражами, но он не сможет спать, есть и готовиться к экзаменам, пока не придумает, как вернуть проход, он себя знает. — Чего он у тебя так болтается, — бормочет Олег. — Ты его только царапаешь, дай я... Он берет замок в пальцы с двух сторон, заставляет встать неподвижно. Так действительно удобнее, Серёжа снова примеривается. Щёлк. Щёлк. — Ай! — Блядь! Лезвие соскальзывает неожиданно и очень быстро, Серёжа ничего не успевает сделать. Кусачки впиваются в мякоть ладони, оставляя два продолговатых следа, наливающихся красным. Серёжа вспоминает что-то о том, что из ножевой раны нельзя доставать нож, чтобы человек не истек кровью. Олег истекает кровью. Из ладони, это не смертельно. Но больно, судя по тому, как кривится его лицо, потому что обычно Олег не меняется в лице, даже если врезался мизинцем в тумбочку. — С-сука, — шипит он, зачем-то сжимая запястье, как будто это уменьшит боль. — Извини, — бормочет Серёжа в каком-то ступоре. — Ты не виноват, — сквозь зубы отвечает Олег. — Ты же нечаянно. Серёжа кивает. Олег шарит взглядом по пятачку лестничной клетки вокруг них, но тут ничего, кроме вертикальной лестницы на чердак, выпавших из рук Серёжи кусачек и пары коробок с какой-то засохшей и покрытой пылью ветошью. А кровь продолжает течь, собираясь лужицей в ладони, ниже, по запястью, на пальцы второй руки. Серёжа не может перестать смотреть. — Перемотать бы чем-то... Серёж... Серёжа спохватывается, лезет по карманам. У него есть фиолетовая бандана и грязный (но лучше, чем та ветошь) носовой платок. Бандана пойдет, чтобы перевязать, а платок — чтобы собрать кровь. — Дай мне, — командует он, и Олег вытягивает руку, все еще морщась. Серёжа промокает кровь платком, собирает сколько может, он становится густо-бордовым и начинает остро пахнуть. В животе от этого что-то тревожно сжимается, как если раскачаться слишком сильно на качелях. Без вытекшей крови ранки выглядят не такими уж и большими. Серёжа чуть надавливает рядом, и из порезов появляется еще несколько капель крови. Это завораживает: надавишь — и потечёт. Олег дышит тяжелее, со свистом. Сглатывает. — Думаешь, нужны будут швы? Не хочу в медпункт. — Думаю, так пройдет, — отвечает Серёжа. Он все ещё немного в ступоре. Обводит ранки пальцем, размазывая следы крови. — Это я сделал. Черт. — Серый, херня, я же сказал. Рука соскользнула, не извиняйся. Только замотать помоги, — повторяет Олег сдавленно. Серёжа видит, что он здорово побледнел. Ему больнее, чем он показывает, или он потерял так много крови, или бравому Олегу Волкову, который разбил не один десяток носов, так неприятно видеть свою собственную кровь? Серёжа слишком заворожен стекающими по ладони каплями, чтобы спросить. — Серый... — Сейчас. Надо продезинфицировать. — Чем ты тут... Серёжа не дает ему закончить. Берет ладонь крепко, как Олег брал замок, наклоняется и широко проводит языком. Ладонь у Олега гладкая и теплая, с продолговатыми впадинками на месте линий жизни, любви и всего такого, а ранки ощущаются инородно и цепляются за язык. Зализывание вроде бы должно их закрыть, а получается как-то так, что Серёжа только сильнее дразнит, и вытекают новые капли крови, и он их слизывает, и с ладони рядом слизывает, и с пальцев, вылизывает Олегу всю ладонь — горячо, мокро, старательно. Отрывается, тяжело дыша, и смотрит на дело рук и языка своих: ладонь почти чистая, ранки временно не кровят. На языке солоно и сладко, в паху горячо. Олег издает полузадушенный всхлип. — Серёж... — Слюна это природный антисептик. Я не могу дать тебе умереть от заражения крови, — хмурится Серёжа. Олег кивает заторможено, потом повторяет: — Да. Да, заражение крови. Спасибо. — Ерунда. Это же я тебя. — Это не ты... то есть, ты понял... спасибо. Просто спасибо. Он дышит тяжело еще долго, не может успокоиться, даже когда Серёжа уже заканчивает плотно обматывать его ладонь и завязывает бандану на тугой узелок. На ней тут же появляется маленькое красное пятнышко, и Олег смотрит на Серёжу почти виновато. Вздыхает. — Испорчу же... — Ерунда, — снова отвечает Серёжа. Он какой-то одновременно расслабленно-сытый и взбудораженный; он возбужден, да, ему пятнадцать и он возбужден почти всегда, но в этом возбуждении есть что-то дикое, как после драки, и продолжить хочется, но не понятно, как — языком или кусачками, до крови. — Ладно. А что с крышей? Завтра попробуем? — Да хер с ней. Надо будет, по пожарке заберемся, — рассеянно отвечает Серёжа. — Пойдем, еще успеем покурить на улице. Он берет Олега за руку — за перебинтованную, узелок утыкается ему в ладонь. Это странно и неудобно, но Олег позволяет. Как будто говорит доверчиво: я знаю, ты не сожмешь так, чтоб ранки открылись, кровь снова потекла, пропитала бандану, залила пальцы и закапала на пол, чтоб её снова пришлось слизывать, чтоб мне снова было больно. Нет, Серёж, ты так не сделаешь. А если сделаешь, то нечаянно и ты не виноват. До их первого поцелуя остается еще полгода.