чд: драбблы

У Серёжи, когда он вот-вот заплачет, голос ломкий всегда, как тонкий весенний лед. Не обманывается никто, в первую очередь сам Серёжа, но он всё равно старается, потому что зареветь, даже сейчас, когда рядом уже никого, будет всё равно что расписаться в чужой победе. — Знаешь, мне не обидно, — повторяет он в третий раз за последние пять минут. — Нет ничего обидного в том, чтобы быть геем. Олег не перебивает. Молча давит на рычаг, чтобы из колонки продолжала течь струйка ледяной воды. Серёжа трет куском хозяйственного мыла розовую рубашку. На рубашке пятна: землистые, травяные и еще какие-то неприятные, потому что сверху его полили чем-то остро пахнущим. Кажется, бензин, или какое-то машинное масло, потому что запах немного напоминает старый гараж. И отстирывается очень плохо. В детдоме такое сразу выкинут. — Меня просто злит, — и Серёже нравится, как это звучит, потому что злость это что-то правильное, серьёзное и мужественное, а обида — это по-девчачьи, хотя, конечно, нет ничего плохого в девчачьем, если ты не такой ограниченный, как тупые серёжины одноклассники; — Меня злит, что какие-то полудурки мыслят такими стереотипами, понимаешь? Как будто если я надел розовую рубашку, мне сразу начнут нравиться парни. Или как будто мне начнут нравиться парни, потому что я отращиваю волосы. Или как будто парни мне будут нравиться, потому что я не люблю футбол. Вот и всё. Серёже не обидно, Серёжу просто злит человеческая тупость. И испорченная розовая рубашка. Она такая среди пожертвований детдому была одна, и Серёжа чудом успел выхватить её из коробки, пока её не отправили на свалку как неформат. А что, ему не может нравиться розовый, если он не гей? А Серёжа не гей. Что бы ему ни кричали в спину в школе всякие уроды. — Я могу хоть платье надеть, это не сделает меня геем, понимаешь? — обращается он требовательно к Олегу. — Понимаю, — говорит Олег. — У тебя пальцы уже красные. Давай махнемся. Пальцы правда замерзли. Серёжа наваливается на рычаг грудью, а пальцы прячет в карманы, и чуть не хнычет, когда они начинают отогреваться. Олег занимает его позицию перед бьющей из крана струей, ожесточенно трет ткань куском мыла. — Например, древние спартанцы были воинами. Помнишь же? История древнего мира, пятый класс. Страшная сила. Бородатые, вонючие мужики. И сколько среди них было геев? Аж до наших времен дошло. — Справедливости ради, — встревает Олег, — спартанцы носили юбки. — Ты про шотландцев? — Нет, я про эти кожаные штуки у доспехов. Серёжа раздраженно морщит нос. — Это были не юбки, Олег. — Знаю. Я просто пошутил. — Тупая шуточка. Не лучше, чем у тех идиотов. — Ну ладно, прости. Серёжа прощает, конечно. Потому что ему не обидно и шуточки про юбки его никак не задевают. Хотя бы потому что он не гей. Серёжа совершенно нормальный, просто все эти издевки с самого детства, фу, длинные волосы, как у педика, лол, смотрите, фиолетовый свитер, как у педика, ууу, смотрите, заревел, точно педик — они ему поперек горла. — Мылом мы тут не отмоем. Завтра попрошу у трудовика что-нибудь. Олег разгибается, выжимает накрепко мокрую рубашку. От колонки они идут на детскую площадку, вешают рубашку сушиться на турник, а сами растягиваются на жухлой траве. Олег ложится, закинув руки за голову, Серёжа рядом сидит, ковыряется палкой в земле. — Просто злюсь, и всё. Почему я не могу надеть розовое без того, чтобы меня обозвали? Почему люди определяют ориентацию по длине волос? Олег пожимает плечами. — Потому что люди идиоты. Серёжа вздыхает. Он сторонник романтических идеалов эпохи возрождения и считает, что люди прекрасны. Но в теории. А на практике каждый отдельный человек это мерзкая, тупая, ограниченная личность, которая плюет в лицо тому, кто собирается облагодетельствовать этот мир как минимум парой гениальных изобретений. Пошли они все в жопу. Вот не будет делать мир лучше, посмотрим, как они запоют. — А тебе было бы не так обидно, если бы ты был геем и тебя все равно называли геем? Олег переворачивается на бок, подкладывает под голову локоть и смотрит на Серёжу. Серёжа передергивает плечами. — Не знаю. Наверное. Тогда это хотя бы была правда. А сейчас просто дразнятся. Серёжа вдруг подозрительно щурится на Олега, и внутри становится неприятно и холодно. — А что? Ты же не думаешь, что я гей? Ну, как эти троглодиты, только потому что я так одеваюсь и принимаю душ чаще раза в месяц? Олег молчит недолго (но все равно слишком долго, на взгляд Серёжи), потом переворачивается обратно на спину. — Да нет. Просто ты так об этом говоришь, как будто это самое обидное, что тебе кричали. А тебя еще называют девчонкой, шизиком, сироткой, шлюхой... — Чего?! — Кто-то пустил слух, что ты трахался с математиком. Нищебродом, павлином, ублюдком, жертвой аборта, нюней, плаксой... — Хватит, — Серёжа раздраженно вспыхивает. Олег пожимает плечами. — Ну вот. А ты так злишься только на гея. — Ну потому что, — Серёжа вспыхивает сильнее. — Это другое. — Почему? — Потому что. Заебало меня, понял? — Да понял, понял, не ругайся. Серёжа утыкается лбом в колени, ожесточенно втыкает палку в землю, вынимая целые комья, вместе с травой и мелким мусором. И так злит, и тут ещё Олег с тупыми вопросами. Как будто не понятно, почему человеку может быть неприятно, когда про него сочиняют всякое. Всё-таки иногда Олег чудовищно нечуткий, по нему сразу видно личность без тяги к прекрасному. Хотя он всё ещё в разы лучше, чем эти уебки из десятого А. Самый лучший в мире Олег, хоть иногда и тактичный, как армейский сапог сорок пятого размера. — Думаю, я гей. Серёжа застывает с занесенной над комком грязи палкой. — Что? — Думаю, я гей, — повторяет Олег. Он все еще лежит в той же позе, только под головой один локоть, а вторым он закрыл от солнца глаза, оно хоть и по-весеннему жидкое и почти не греет, но светит ярко. — Это шутка такая? — Нет. Серёжа опускает палку. У Серёжи внутри что-то непонятное скребется и перекручивается, не вдохнуть толком. Только и бьется в такт пульсу: да ну, да не может быть. — С чего это тебе в голову взбрело? — Ну, мне нравятся парни. С того и взбрело. — Тебе не нравятся парни, — немедленно возражает Серёжа и тут же прикусывает язык. — В смысле, ты такого раньше не говорил! — А теперь сказал. Серёже хочется закричать. Серёже хочется сказать: ты ударился головой, или тебе напекло. Такие вещи вот так внезапно не всплывают. Ты бы раньше сказал. Я бы раньше заметил. Олег, ну ты посмотри на себя, ты весь в черной коже и с щетиной, ты выглядишь как антипод гея, ты выглядишь как тот, кто таких, как я — кто похож на геев, а я и не отрицаю, — должен бить ногами за школой. Это же бред, так не бывает. Серёжу почти потряхивает, а Олег хоть бы хны, лежит спокойный. Может, всё-таки шутка? Чувство юмора у Олега дурацкое, не лучше, чем у других пацанов в классе. Точно, шутка. Сейчас Серёжа что-нибудь скажет, а Олег в ответ такой: ха-ха, повелся, ну ты и лошара, Серый. От этой мысли тоже почему-то страшно обидно. Серёже вообще: страшно и обидно. И непонятно. И снова накатывает злость, потому что зачем Олег делает это с ним и заставляет думать всякое, как будто ему своих проблем мало? — Угу. Замечательно. — Не слишком-то замечательно. Ещё и звучит недовольно. Прекрасно. Серёжа выдыхает через нос, заставляет себя разжать пальцы, а то палка того и гляди треснет. — Ты серьёзно? Потому что если ты всё-таки так пошутил, я с тобой разговаривать до конца четверти не буду. — У тебя странные представления о шутках. Серёжа бы припомнил Олегу пару его шуточек, которые были и постраннее, но сдерживается и только сопит. Олег тоже сопит. В небе чирикают птички. Есть ли геи среди птичек? В учебнике по биологии об этом не написано, а энциклопедии про птиц Серёжа не изучал, повода не было. — То есть тебе нравятся парни. — Ага. Дошло. Рад за тебя. — Иди ты. Давно? — Ну, так, — Олег невнятно двигает плечами, не убирая руку с лица. — С начала десятого класса точно. — По идее, ты должен был заметить раньше. — А ты у нас эксперт? — Я вообще-то книжки читал, Олег. — Да, точно. Это я читал букварь и синенькую. — Олег, я не об этом, и ты это знаешь, — вспыхивает Серёжа. — Не дуйся, я пытаюсь разобраться. Тебе нравятся парни вообще или кто-то конкретный? — А что? — Ну, знаешь, у тебя сейчас такой возраст, когда стоит на кафель в душевой. Молчит, посапывая. Потом снова дергает плечом. — Да ладно. Я бы тоже охуел. Проехали. — Ага, — Серёжа с облегчением выдыхает. Тянет немного Олега за волосы, и он неохотно убирает руку с лица, поднимается на локтях и садится рядом, плечом к плечу. Трет глаза основаниями ладоней. — Не будешь сердиться, Олеж? — Не буду. Ворчливо. Но это ничего, Олег отходчивый. — Всё хорошо? — уточняет Серёжа на всякий случай. Олег мычит что-то, вроде бы согласное, зарывается пальцами в сырую землю, мнет комья подушечками. — Так ты... не против? — Не против чего? Серёжа сначала моргает, потом вдруг снова наваливается осознание, тяжелое, как груда кирпичей, и он быстро впивается Олегу в плечи, прижимает к себе как может крепко, почти залезает сверху. — Олеж, ты что, ты дурак, конечно, нет, конечно, какое против, как я могу быть против? — Ну, не знаю, — бормочет Олег глухо, утыкаясь лицом ему в грудь. — Ты всегда так злишься, когда дразнятся... — Ну так то дразнятся. Олег, это же к тебе отношения не имеет, я бы никогда, конечно, ты мой лучший друг! — Правда? — Серёжа в этот момент готов разрыдаться, потому что такого растерянного голоса он у Олега не слышал никогда, а он знает его с десяти лет, помнит вот таким крошечным и несчастным в его первые дни в детдоме. — Конечно, правда. — Хорошо... Они сидят так еще немного. Весеннее солнце, хоть и слабенькое, всё-таки начинает припекать. Рубашка, наверное, подсохла уже, можно спрятать в рюкзак и возвращаться в детдом, и так влетит, что после школы загуляли. — Думаю, это даже полезно, что я похож на гея, а ты нет, — рассуждает Серёжа. — Вот и пусть меня дразнят, идиоты. Мне-то что? А про тебя и не догадаются. — Ага. — Но ты точно уверен, Олег? Знаешь, нет ничего плохого в том, чтобы подумать, что ты гей, а потом понять, что ты просто запутался. — А ты точно уверен, что натурал, Серёж? У Серёжи снова что-то тревожно поджимается внутри, и хочется ответить Олегу едко, что он-то нормальный, не надо всех мерять по себе. За это немедленно становится стыдно, как холодной водой окатило. — Уверен, Олеж. — Ну вот и я тогда уверен, — он шмыгает носом, на этот раз отчетливо, и встает, принимаясь отряхивать от земли задницу джинс. — Пойдем, на батарее досушим.