открытка из прошлого

Шагнув в нирвану, Ты станешь Буддой. Я же останусь Холодным утром В пустых карманах

- Я пойду своей дорогой, – Коко кладет руку ему на плечо, не поймешь, холодная она или теплая, из-за пиджака не чувствуется. Эту руку хочется сбросить, к счастью, одежда, вдруг ставшая такой близкой к телу, приятной и спасительной, не дает Инуи почувствовать теплоту или холод, только небольшую тяжесть. – Больше не буду сопровождать тебя. Смотри, не заблудись!       Коко не смотрит на него, пока говорит, лишь на последних словах поворачивает голову, прожигает раскосыми глазами, идеально, как всегда, подведёнными – по-другому он смотреть не умеет, у него в глазах или ледяное пламя, или ничего. Кажется, к обычной классической подводке добавляется что-то еще, сверху стрелки еще одна, но как контур, белым – нарисованная на коже грань, через которую они оба переступили. Коко тот же: он высовывает широкий язык, даже не сводит брови к переносице – они там оказываются сами, черные пушистые волосы лезут в глаза, закрывая уголок одного, так старательно подведенного. Хочет добавить к словам привычное и успевшее стать родным «Инупи», но просто смотрит на Сейшу своим взглядом. Секунды две смотрит, не больше. А у Инуи с тихим звуком внутри что-то ломается. - Спасибо тебе за все, - Инуи не слышит себя, отвечает механически, потому что надо что-то ответить человеку, с которым тебя связывают годы исправительной школы, твоя спасенная им жизнь и поцелуй в библиотеке. Хочется резко развернуться, крикнуть, чтобы не уходил, чтобы все снова – как раньше, потому что в одиночку в этом блядском мире можно замерзнуть насмерть и никто про тебя не вспомнит. Они стоят спинами друг к другу, и Инуи знает, что он почти даже твердо и уверенно стоит на земле, а за спиной адским пламенем полыхают мосты. Не тем пламенем, что у Коко, а горячим, невозможно жарким – не сунешься, опалит и второй шрам оставит на лице. Поэтому он стоит рядом и не суется. Ему почему-то все еще дорога жизнь.       Коко молчит, и Инуи не знает, что в голове у этого человека: Коко улыбается, а внутри целое разваливается на части, Коко смеется со всеми, а наедине даром что только не режется, Коко щурит свои невозможные глаза, а внутренний ребенок рыдает, захлебываясь и надрывно дыша, Коко показывает людям себя ровно настолько, насколько хочет показать, у Коко всегда все под контролем, полностью его не знает никто. Даже Инуи. Инуи согласен на все, чтобы это молчание, повисшее между ними, разбилось о чьи-то слова, но Коко молчит, поэтому Инуи молчит тоже.       Ему кажется, что он слышит, как Коко вздыхает. Тихонько так набирает в грудь воздуха – он всегда дышал тихо, незаметно, Инуи иногда даже пугался – вдруг у Хаджиме в организме нет такой функции, как у всех, вдруг Коко однажды забудет, как дышать, и умрет – но Коко все еще жил, живой вон стоит спиной к нему, привычно засунув руки в карманы. Инуи знает все эти привычки слишком хорошо, поэтому внутри цветами прорастает боль, опутывая легкие, заставляя давиться воздухом. Это – конец. - Дурень, - и снова тишина. – Это я должен тебя благодарить.       Голос у Коко какой-то неживой, но в остальном такой же, как раньше – привычная интонация, тембр – все это хорошо знакомо Сейшу. Он не понимает, почему на лице нет слез, они должны быть по всем признакам, но глаза все равно сухие. Он не плачет даже тогда, когда слышит сзади удаляющиеся шаги. Кажется, что-то думает про новую жизнь, которая начинается, сам делает два шага навстречу светлому будущему, чтобы в следующую секунду втянуть голову в плечи, как-то по-детски наморщить нос и с абсолютно сухим лицом обернуться.       Коко нет.       «Смотри, не заблудись!» - ты всего лишь ушел, а я разом потерял все и не знаю теперь, в какую сторону жить. Инуи наконец чувствует, как перед глазами все начинает плыть, четкие контуры предметов смазываются – это из-за выступивших наконец слез. Кажется, он даже слышит чей-то крик, такой отчаянный, что выворачивает душу. Быть может, даже свой.       Инуи резко садится, сбрасывая с себя одеяло. Он уже сбился со счета. Кошмар повторялся из раза в раз, липкой воронкой понемногу поглощал его, не давай нормально спать. Холод пробирается под домашнюю футболку, Сейшу ежится, мелко вздрагивает плечами и все же вылезает из постели, босыми ногами неслышно идет к панорамному окну почти на всю стену, от которого, наверное, и веет уличным холодом. Подносит подрагивающую руку к глазам, пару секунд спросонья щурится, пытаясь разглядеть время – перед глазами сон, он будет там еще минут десять, за это время надо не подохнуть от тревожности, которая преследует Сейшу второй год. Обычно отпускает после первой сигареты, но кто знает, сколько понадобится в этот раз. Под ногами – ночной Токио, с пятидесятого этажа видно не засыпающие эстакады, маячки машин и тени небоскребов с редкими огнями окон. Все то, что видит Инуи, до ужаса тяжелое, если оно разом навалится на него, он точно не выдержит. Щелкает зажигалкой, косится на систему датчиков, которые включат вентиляцию, как только по комнате расползется редкий дым, затягивается. Выдыхает, трет другой рукой лоб. Когда-нибудь он обязательно сломается, вспыхнет изнутри пламенем отчаяния и боли, которое ничем не потушить до тех пор, пока от души не останется горка пепла. И даже тогда будет тлеть. Из вредности. Чтобы помучить.       Инуи если и думает, то с головой уходит в мысли, не слышит и не замечает ничего вокруг. В реалиях мира, в котором он существует – очень опасная привычка, однажды она может стоить Сейшу жизни, и его душа полетит в рай даже не потому, что в него целились, стреляли и попали наемные убийцы, а просто потому, что он не увидел машины, когда переходил дорогу.       Разумеется, стрелять в него никто не станет. И деньги тратить на то, чтобы получить его голову с уродливым шрамом – тоже. И машины его тоже не переедут. Это - для сравнения.       Инуи не слышит шагов сзади. Коко вообще трудно услышать – не захочет, чтобы слышали, и подкрадется так, вплотную встанет, что уже никуда не денешься, дыхание собьется от близости, а он будет смотреть своими глазами и губы в улыбке растягивать. Потому что – может. Для него это все – игра, он играет так отчаянно и смело, потому что знает заранее о своем проигрыше. — Опять снилось? — Коко забирает у него сигарету, вернее, цепко хватает за запястье длинными пальцами, сам подносит ко рту. В этот раз руки почему-то теплые, и по коже Инуи разливается это приятное тепло, в первую секунду Сейшу как будто обжигается, чувствует свой холод, а потом — как начинает оттаивать. До полной разморозки, конечно, еще очень далеко, но сейчас жить вдруг стало не так паршиво.       В ответ Инуи только кивает. Говорить «да» не хочется, по нему и так понятно, что не все хорошо, когда все хорошо, курить рядом с окном в три часа ночи не ходят и желания такого не возникает.       Коко выпускает дым из тонких приоткрытых губ. От него все чаще пахнет табаком, и Инуи не может понять, это оттого, что он курит от стресса, или от чего-то еще. Коко ходит с мешками под глазами, которые он пытается каждое утро убрать с помощью магии и тональника, Коко должен всегда выглядеть сногсшибательно и эпатажно, вся Свастика Канто может быть в разъебанном состоянии, Майки вон, например, ходит с синяками под глазами и ему похуй, это стиль, а Коко так нельзя. Никто не должен знать, что творится у Коко на душе, поэтому никто и не узнает, как ночью в этих кошачьих глазах собираются и падают на подушку слёзы, часам к двум она становится невыносимо и противно мокрой настолько, что ее потом приходится переворачивать или сушить, как он в полусне цепляется к Инуи, переплетает ноги, зарывается носом в футболку, до одури дыша запахом тела и ткани, потому что страшно боится снова остаться один. Коконой Хаджиме сильный, но на сколько еще хватит этой силы, он не знает. Держаться помогают сигареты, но, когда он выкурит все легкие, спасаться так будет проблематично, придётся искать замену.       Инуи кивает, и Коко молчит тоже, потому что молчит Инуи, а первым он говорить не хочет. Дым сейчас заменяет все слова, скажи Инуи сейчас, что ему хуево, можно было бы засомневаться насчёт того, насколько это его «хуево» растягивается, а дым от сигарет в три ночи говорит сам за себя.       Коко молча обнимает его. Обхватывает грудь, прижимает к себе, кладет подбородок на плечо, Инуи становится щекотно от пепельных отросших волос, которые лезут в уши и касаются щек. Он не может заставить себя прикоснуться к Коко в ответ, и Хаджиме это знает. Набирает в легкие воздух, выдыхает, щекочет кожу снова, но теперь уже дыханием. Инуи молчит. Обычно он рассказывает о том, что снилось, со скрипом, но рассказывает, а сейчас разжимать губы не хочется от слова совсем.       Инуи всегда снится одно и то же — их с Коко прощание, самый страшный кошмар, хуже, кажется, только видеть перед собой абсолютно безжизненные глаза Хаджиме. Так было еще полгода назад. Сейчас они чуть ярче блестят, но на этом все.       Было бы проще, если бы их отношения были похожи на что-то нормальное, как у всех. Как у Майки с Дракеном — что там было, никто толком не знает, но Инуи все равно не верит в такое взаимодействие, это ж надо — хвостики друг другу заплетать и на спине таскать… хуйня, не бывает такого, чтобы без слез по ночам, без боли, без отчаянного желания все время быть ближе, без постоянной тревоги за жизнь. Но нет, они чертовы Инь и Янь, две части целого, но это целое разваливается на части, крошится под ногтями, оставляя после себя грязь. — Пойдем, — Коко не приказывает, а просит, мягко сжимает пальцы на запястье. Еще месяц назад оно было шире, сейчас кость под кожей больно впивается в подушечки. Тянет, прижимая к себе, не отпуская, цепляется, как за последнюю надежду. Инуи становится теплее, противный холод становится даже не таким противным, по классике жанра сейчас, если бы они были в каком-нибудь сопливом кино, у обоих обязательно должна была появиться мысль о том, что теперь все не так плохо, весь лед ушел и теперь они, взявшись за руки, будут счастливы до конца дней своих, а потом уснут с улыбкой и под одним на двоих одеялом, пока будет звучать финальный саундтрек с вкраплениями радости в аккордах.       Не уснут. И улыбаться они тоже пока не планируют. Пока получается только курить поодиночке.       И все же, когда Инуи тушит докуренную сигарету и снова опускает голову на подушку, ему не хочется умереть прям сразу. Минут двадцать полежит вот так, прижмется поближе к Коко, спиной почувствует почти выпирающие ребра, сожмет своими холодными чужие длинные пальцы – этого хватит – и точно можно на расстрел или какие там существуют способы убийства. Конечно, все это не навсегда, и с утра Коко пропадет снова, от него останется только смятая подушка с запахом волос, расческа в ванной и ощущение чужого присутствия.       С того момента, как они встретились снова, прошло чуть больше, чем полгода. Коко никогда не клялся, что теперь все изменится в лучшую сторону, не дарил ему цветов (один раз не считается, потому что они завяли), ничего из того, что начинается ближе к концу фильма у влюбленных, которые наконец осознали, что их чувства взаимны. Непонятно, кстати, что там происходит у таких счастливых пар после того, как на экранах появляются финальные титры, может, она от безысходности режет себе вены, а он регулярно закидывается таблетками, как Санзу. Инуи не верит в любовь, но бесконечно влюблен в Коко. Парадокс. Хотя пора бы привыкнуть, он всю жизнь живет такими парадоксами, дай Инуи шанс на нормальную жизнь – и ту бы в первый день в парадоксальность увел.       Токийской Свастики больше нет, Свастика Канто, быть может, уже обречена на провал. Вокруг них все с ужасающей скоростью рушится, падает, уходит в небытие, и Сейшу не чувствует себя в безопасности даже на островке относительного спокойствия на пятьдесят этажей выше всего этого кошмара. Ему надо продержаться эту ночь. И еще несколько десятков таких ночей. - Инупи. Коко зовет настойчиво, но мягко и тихо – еще один человек-противоречие. - Что? – временами Сейшу не узнает свой голос. - Повернись. - Будешь меня утешать? У меня все хуево, у тебя тоже. - Минус на минус, - Коко протягивает руку, ведет по щеке, очерчивает шрам. У Инуи все настолько плохо, что он сначала невольно дергается, когда пальцы касаются кожи. Видит боль, которая отражается в глазах у Хаджиме. – Плюс получается.       Их упорно не спасает та любовь, которую так любят пихать в фильмы. Может – старается. Но не спасает. - Скажешь, что все будет хорошо? – шепчет Инуи куда-то в футболку Коко, старую, домашнюю и оттянутую. - Не скажу. - А почему? – Инуи зарывается носом в ткань. Футболка пахнет чем-то непонятным, но все же – Коко. – Скажи.       Коко чуть слышно вздыхает. Гладит Сейшу по отросшим волосам, перебирает в пальцах прядки пшеничного света, какого-то ненормально светлого по сравнению с красками мира, в котором они оба живут. Коко отдал бы сейчас что угодно, чтобы оказаться где-нибудь не в Токио, подальше от окон и небоскребов, чтобы стоять не на асфальте, с которого уже успели вытереть кровь, а на темной земле поля между подсолнухов, которые выше его роста, чтобы целовать Инуи под нормально ярким солнцем и никогда не возвращаться в город. Может, любовь живет за городом, между толстых стеблей подсолнухов, освещается ярким солнцем и украшается проплывающими по небу облаками, ни Коко, ни Инуи этого не знают.       Инуи не может выдавить из себя слез, глаза все так же сухие. Кажется, с того момента, как он стоял спиной к Коко на том мосту, он забыл, что такое показывать эмоции. Не выгорание – полное отмирание души, Инуи убил ее и выкинул, чтобы не мешала жить, кто же знал, что она еще понадобится? А теперь ее нет, как хочешь, так и живи.       А как хочет – не получается. Не получается, сука, нормально жить.       Сейшу все время кажется, что их отношения с Коко – это какая-то дешевая драма. Драма – потому что из положения есть выход, это определение попалось Инуи на глаза в библиотеке в одной из книг, которую он от нечего делать открыл один-единственный раз и почему-то запомнил на всю жизнь.       Он настолько глубоко ушел в свои мысли, что не сразу слышит, как Коко, не убирая руки с его головы, придвигается еще ближе, не переплетая ног, словно боится. Шепчет: - Все будет хорошо.       Когда Инуи слышит шепот без придыхания, он понимает, что все это время вокруг была тишина. Тишина сама по себе пустая, но не настолько, самая пустая вещь здесь – слова с надеждой на то, что все наладится. Ночной Токио живет и дышит: даже через стекла на окнах пятидесятого этажа слышен непрекращающийся шум. Инуи иногда кажется, что Коко специально сделал такие окна, чтобы в комнате не было совсем уж тихо. Чтобы, когда совсем припрет, выбить их с громким смехом, чтобы осколки – вниз, на людей, на машины, на артерии города, а потом самому за ними. Они оба не знают, почему так отчаянно цепляются за жалкую и никудышную жизнь. Может, потому что здесь они вместе, а что будет после смерти, неизвестно, может, Инуи попадет в рай – без шрама он даже смахивает на ангела, а Коко, например, в ад – и как они будут друг без друга жить? Уж лучше хуево, на Земле и вместе, чем охуенно, на Небесах, но по отдельности.       У Коко начинают слипаться глаза: если долго оставаться со своими мыслями наедине, то можно заснуть, но это хуже, чем ложиться на подушку как все нормальные люди и закрывать глаза, потому что так до удивления нормально спят только те, кто не знает имени Аканэ Инуи, слышали о группировке "Черные драконы" от кого-то незнакомого и немного тревожно косят глаза сначала в одну, а потом в другую сторону при упоминании Свастики Канто. Он бы так жил. И не вякнул бы даже, что скучно. Скучно – тем, кто ни разу не оступался и не падал. А Коко обеими руками хватается за эту условную блядскую стабильность, ломает ногти, но она все равно ускользает, ручейками слез просачивается сквозь пальцы, течет по дорогому костюму и капает куда-то в ту пропасть, над которой Хаджиме и Сейшу висят. Это – плохо. Но об этом он подумает завтра.       Завтра, которого может не быть.