открытка из прошлого

Take it slow, put it down on me. I said jump on it, ride like a pony. Lights down low, time to get naughty

— Хороший мальчик,— Ханма ухмыляется, показывая ровный ряд зубов, ослепительно белых и кое-где острых. Улыбка и то, находясь где, он ухмыляется, заставляет щеки Кисаки краснеть, а глаза— прикрываться. Он краснеет совсем как пятиклассница, которой на ухо шепнули неприличное сравнение. Кстати, за этим дело тоже станет. — Твой дружок мешает мне смотреть на тебя, — вытягивает язык— слава богу, что без своего пирсинга, как хотел, и Кисаки неосознанно вздрагивает и подкидывает бедра, когда мокрый и юркий язык касается члена, проводит по стволу, но не доходит до крупной красной головки. — Эту проблему надо решить.       Кисаки хватает лишь на тихий ох, когда Ханма, не переставая ухмыляться, опускается на покрывало рядом с разведёнными бедрами Тетты, на которых пока еще не распустились красноватые цветки укусов, наклоняется ниже, помогает себе рукой, длинными пальцами обхватывает член, касается языком крупной головки, налитой кровью, нажимает на углубление посередине, вбирает ее полностью, а потом принимает постепенно весь член, все ниже опуская голову и прикрывая от наслаждения глаза, всем своим видом показывая, что член Кисаки у него во рту лучше всех остальных.       Кисаки не знал, как они пришли к этому. Сколько ни напрягал память, по запросу «как я, блять, пришел к тому, что мне сосет парень, на которого я дрочил с тринадцати лет?» система выдавала только «схуяли ты над этим думаешь сейчас?». Они были оба трезвые — и это было самым страшным.       Кисаки задыхается окончательно, когда Ханма поднимает голову, изо рта показывается на несколько миллиметров покрасневший член с набухшими венами, и напрягает горло, пытаясь произнести что-то. Если он сейчас скажет что-то типа «вкусно», как он это сделал в прошлый раз, Кисаки его ебнет, потому что половина раз, когда секс был испорчен, состояла из обдолбанных фраз не менее обдолбанного Ханмы. Вибрация от горла проходит по всей длине, разъебывает нахрен все нервные окончания и — прямо к мозгу, чтобы Кисаки еще раз подкинул бедра, застонал и выгнулся. Ханма знает, как он умеет выгибаться: как кошка, по-кошачьи цепляется за простыни, когда снизу, смотрит помутневшими глазами, хрипло, срываясь, просит еще, только чтобы не чувствовать холодную пустоту внутри, чтобы мокро, медленно, жарко, липко и вдвоем, но Ханма не умеет медленно, он умеет дразнить, то накрывать ртом стоящий колом член, то выпускать его изо рта, блестя узкими глазами. Он делает это специально, чтобы было веселее, потому что первая вещь, которую Шуджи Ханма терпеть не может — это скука и однообразность, он хочет, чтобы его имя стонали, его умоляли, а он бы усмехался, шептал грязные слова, а потом резко исполнял желаемое.       Рука Кисаки на ощупь находит жёсткие волосы с крашеной передней прядкой, зарывается в них, тянет к себе, насаживает на себя, и Ханма — Кисаки чувствует — даже сейчас улыбается, пока член упирается головкой в горло. Трясет головой, показывает руке сверху, что сам знает, что делать, поднимается, оставляет во рту только половину ствола, чтобы тут же обвести венки языком, чтобы докоснуться до каждого миллиметра кожи, дотронуться языком до тех мест, что позволено трогать только ему. Он слышит, как Кисаки рвано дышит, захлёбываясь, нажимает языком чуть сильнее, зная, что сейчас будет.       Сначала он слышит болезненный стон Кисаки, а потом чувствует, как рот заполняется вязкой спермой. Проглатывает все, облизываясь и полностью снимаясь с члена, уже полуопавшего. И тут же замирает, а на влажных губах— лисья ухмылка.       Кисаки лежит перед ним с разведенными в стороны ногами, с красным лицом, которое он безуспешно пытается прикрыть руками, но через маленькие пальцы все равно видна краснота щек. Грудь вздымается тяжело, рвано, впалый живот с намеком на пресс напряжен до предела, дыхание сбивается, а сердце заходится в безумной аритмии. Это самое прекрасное и самое пошлое, что Ханма только видел за всю свою жизнь. — Ханма, — полустоном. — Вставь мне. — Что? — Ханма пошло улыбается. — В-ставь, — слова даются с большим трудом. — Блять, да выеби уже меня! — Повторишь, м? — Ханма наклоняется и прикусывает мочку уха Тетты. — Я так засмотрелся на тебя, что не расслышал. Видел бы ты себя, ты просто невероятен сейчас. Хочу, — Ханма понижает голос, шепча в ухо, — хочу видеть на твоей идеальной коже следы своей спермы, хочу видеть тебя грязным, хочу, чтобы ты умолял, хочу оставить на твоей коже отметины, потому что ты только мой, — все это — шепотом, боже, блять, таким шепотом, что только от одного звука можно кончить, Кисаки не знает, как он держится. Лидер Вальгаллы должен иметь стальную выдержку, и у Кисаки Тетты она есть. Он не видит, но слышит, как ширинка на брюках Ханмы вжикает молнией, слышит лязг пряжки ремня, который Ханма с недавних пор носит, шорох ткани. Он приходит в себя, когда длинные пальцы в чем-то прохладном и скользком касаются ануса, проникая внутрь. От одного прикосновения Кисаки выгибается, откидывает голову назад— была идеальная укладка и нет идеальной укладки. Когда Ханма входит одним резким толчком, перед этим с хлюпающим звуком вытащив три пальца, Кисаки пытается выдохнуть оставшиеся в легких воздух, но получается плохо, вернее, совсем не получается: вместо выдоха он протяжно стонет. Он снизу, на смятых простынях кровати, пальцы судорожно цепляются хоть за что-то, лишь бы ухватиться и не соскользнуть, а потом маленькую кисть накрывает большая с длинными пальцами. Ханма переплетает их пальцы, нависает сверху, равномерно толкаясь и— Кисаки знает— пока еще изо всех сил сдерживаясь, потому что он уже знает, как вести себя с Кисаки: сначала пытаться нежно совсем, потом, когда этого будет мало, наращивать темп, а в конце вдруг замедлиться и почти выйти, чтобы слышать недовольные стоны, а потом снова резко толкнуться в узкие стенки, которые сжимают член до предела, несколько раз безумно туда-сюда— и увидеть то, ради чего все это затевалось, увидеть кончающего Кисаки. Толкаясь, Ханма снова наклоняется к уху Тетты и, опаляя кожу дыханием, начинает говорить, зная, как это заводит его парня: — Ты вкурсе, что ты ведешь себя как маленькая грязная шлюха?— Кисаки отворачивает резко голову, не смотрит на него, поэтому Ханма пальцами хватается за подбородок, притягивает к себе, застывает в миллиметре от тонких и четко очерченных губ. — Только посмотри на себя, ты уже весь мокрый,— Кисаки оглушительно краснеет, кажется, в уголках глаз виден блеск слез. При Ханме можно себя так вести, а остальные должны знать только холодного и расчётливого лидера, которому подчиняются и перед умом которого преклоняются. А Ханма не преклоняется, он одними словами, намеками и движениями бедер заставляет ползать перед ним на коленях, разводить ноги с набухшим членом между ними в стороны и умолять о большем.       Кисаки чувствует, что продержится еще недолго. Он течет, пачкая простыни, которые потом обязательно надо будет или стирать, или менять, это уже третий комплект постельного белья за два месяца. — Х-ханма,— на выдохе. — М?— Ханма наклоняется снова. — Я сейчас…— Кисаки не успевает договорить. Ханма давно уже толкается в него в бешеном темпе, крепко держа его за бедра. В каком они будут состоянии на утро, Кисаки не знает, только догадывается. На коже не осталось живого места: Ханма любит присваивать себе, подчинять, поэтому кусается, во время секса оставляет отметины, но не оставляет засосы выше шеи, потому что— нельзя, там некрасиво смотрится, гораздо эстетичнее— на фарфоровых плечах или рядом с ключицами и на них. Все плывет, он едва сохраняет остатки рассудка, пока смотрит на стонущего красного Кисаки.       Тетта кончает — обильно, мокро, изливаясь себе на живот и чуть-чуть на Ханму, громко, зажмуривая в оргазме глаза и поджимая пальцы на ногах. Без сил падает на матрас— тонкие ноги, еще минуту назад обвивавшие торс Ханмы, подрагивают, вряд ли Кисаки сейчас встанет сам. — Люблю,— с лица Ханмы не сходит довольная улыбка, он целует Кисаки мокрыми губами в губы, прижимаясь на секунду, потом, чувствуя, что Тетта не будет против, проникает языком в приоткрытые губы, проводит по линии зубов, касается чужого языка, смешивает слюну, которая тонкой ниточкой тянется изо рта, когда Ханма отстраняется. У Шуджи Ханмы какой-то нездоровый фетиш на мокрые поцелуи такими же мокрыми губами. — Долбоеб,— Кисаки стоит усилий отдышаться и попытаться встать, но он снова падает на постель. — Лучше бы салфетки принес. — Я тоже тебя люблю,— Ханма напоследок еще раз целует Кисаки, но уже без языка, и матрас жалобно скрипит, когда на нем остается лежать только один человек.