открытка из прошлого

      Инуи в детстве запрещали почти все: ни тебе конфет перед обедом, ни погулять с другими детьми после школы, ни сходить в гости и вернуться позже шести, чтобы идти одному к белому многоквартирному дому со светящимися редкими балконами, на которые не спеша падает темнота и они кажутся сине-сиреневым. Справедливости ради неплохо было бы уточнить, что Инуи никогда сладкого особо не хотелось, друзей у него не было, поэтому ходить и возвращаться поздно вечером было тоже не от кого.       Но ведь не в этом же дело.       Постоянно чувствовать себя зависимым — такое себе удовольствие. Ему говорили, что, когда он вырастет, он будет делать, что хочет. И конфеты хоть каждый день, и гулять допоздна, и даже не слушаться родителей.       Сейшу восемнадцать. Лица родителей смешались и превратились в один неясный и непонятный образ: кажется, у матери была прическа набок и светлые волосы она оставляла распущенными, а отец иногда сбривал жидкую бородку. Все помнить — сил не хватит, поэтому Инуи как-то даже не старался забывать родителей и дом, который ему домом не был — память все сделала за него.       Он не слушает родителей, потому что их мертвые голоса давно потухли в голове, и все, что он знает — Манджиро Сано всегда прав, а Санзу Харуче слушать нельзя ни при каких обстоятельствах. Ему больше не хочется конфет — ему кажется, что он потерял обоняние и не чувствует ничего, кроме запаха крови и раскаленной стали. Он привык, что ночь — это последнее время суток, когда можно закрывать щиплющие от усталости глаза.       По телу внезапно прокатывается тепло, и оно настолько внезапное, что сначала почти не ощущается, а потом на контрасте кажется еще чуть-чуть — и обжигающим. Он едва заметно вздрагивает (едва заметно — потому что научился скрывать эмоции, потому что теперь умеет сглаживать все признаки неожиданности, горя, тоски и даже радости), чувствует, как на подбородке, замерзшем под поздним осенним ветром, сомкнулись пальцы. Они без обычной черной перчатки. От этого тепло.       Коко мягко поднимает его голову за подбородок, пытается посмотреть в глаза. Сейшу уже не отводит взгляд, как раньше. Смотрит в черные омуты с вертикальными зрачками — узкими, как у кошки, и где-то рядом с легкими становится, как бы это ни было банально — легко. Каждый раз становится, как смотрит. Обычно в груди — камни, которые бывают только в почках, и чувство, что он все делает не так: живет не так, голову поднимает не так, смотрит не так, ведет себя не так — сегодня он, например, весь день опять уходил в себя, и закончилось это все тем, что сейчас они с Коко стоят на какой-то пустой автостраде и Коко, заглядывая в грязно-синей темноте в глаза Сейшу, пытается понять.       И Инуи страшно от того, что однажды он поймет. Никто не понимал, никому не удавалось, видели блеск глаз — и только, а Коко ведь поймет. До самого дна доберется, поднимет весь ил, потому что на дне у такого человека, как Сейшу, кроме ила и нет ничего, мути в стоячую воду наведет, но своего добьется — достанет со дна сундук с семью печатями, голову сломает, но подберет ключ, а в сундуке — ничего, только сгнившая от времени тетрадь с надписью "похождения Инуи Сейшу". А еще там почерк корявый — может, что и написано, но не прочитать. — Инупи?       Инупи, да. Почти как на тетради написано.       И Инуи, зарываясь в мягкие, до удивительного мягкие волосы, сминая их руками, чувствует, что, кажется, из пучины есть выход.