О чем поет флейта

Облачные глубины оставались неизменными. Лань Ванцзи тоже оставался прежним. Только внутри всё было иначе. Спустя полгода после церемонии бракосочетания жестокая правда о золотом ядре Вэй Усяня продолжала жечь Лань Ванцзи изнутри каждый день. Снова и снова он мысленно возвращался к тем годам: к каждому холодному слову, к каждому осуждающему взгляду, к каждой попытке «вернуть на правильный путь». Тогда он был уверен, что спасает. Теперь ясно видел, что лишь разрушал то немногое, что ещё могло их связать. Но он продолжал, упрямо не желая замечать, как расстояние между ними растёт именно из-за него, его настойчивости и слов, за которыми не стояло понимания. Он помнил тоску в коротких взглядах Вэй Ина, видел, как тот всё ещё хотел быть частью мира заклинателей, частью его мира, если бы только это было возможно. Если бы он сумел принять его таким, каким тот стал… если бы не пытался наставлять, возможно, Вэй Усянь сам открылся бы ему, сам позволил бы быть рядом, без страха, без необходимости защищаться. Но тогда Лань Ванцзи видел лишь тёмный путь, лишь демоническое культивирование и шёл напролом, отталкивая того, кого больше всего хотел удержать рядом. Теперь, когда Вэй Усянь вернулся в новом теле, он дал себе клятву больше не пытаться изменить его. Только принимать. Это был его шанс не исправить прошлое, но построить другое будущее. Тело Мо Сюаньюя было юным, почти хрупким. Несколько лет совершенствования в ордене Цзинь означали, что зачатки золотого ядра могли сохраниться: не оформившиеся, но и не исчезнувшие полностью. Чтобы завершить формирование, требовались годы, светлая ци, контроль и выносливое тело. Но опыт прошлой жизни нельзя было сбрасывать со счетов. Он мог ускорить то, на что другим понадобились бы долгие годы практики. Если бы Лань Ванцзи начал передавать ему свою духовную энергию, используя техники парного совершенствования, это могло бы ускорить концентрацию ци в теле Вэй Усяня. Он не сказал об этом ни слова. Ложная надежда ранит сильнее отчаяния. Он не хотел причинять ему ещё одну боль. Хотел лишь дать возможность, а воспользоваться ею или нет, Вэй Усянь должен был решить сам. В этот раз Лань Ванцзи был готов принять его любым. Каждое утро, в пятом часу, пока супруг ещё спал, он осторожно передавал ему свою духовную силу. Медленно, словно боялся нарушить хрупкое равновесие, капля за каплей. Днём он уходил в библиотеку и перечитывал древние лекарские трактаты: о формировании ядра, о циркуляции энергии в меридианах, о способах обнаружить зачатки, о парных техниках. Со временем он начал чувствовать тончайшие изменения в энергетических каналах Вэй Усяня. И однажды ощутил это. Слабое, едва тёплое мерцание в даньтяне. Зачаток, маленький, хрупкий, но живой. Больше тянуть было нельзя. *** Облачные Глубины весной превращались в живое полотно: молодые бамбуковые рощи шелестели под ветром, словно тысячи тонких флейт, вековые сосны стояли неподвижно, а водопады, не умолкая ни днём, ни ночью, наполняли воздух влажным прохладным дыханием гор. Туман по утрам стелился между пиками, делая всё вокруг чуть призрачным, а к полудню рассеивался, открывая ярко-зелёные склоны и цветущие персиковые деревья, чьи лепестки иногда падали на тропинки, как розовый снег. В тот вечер он, как обычно, принёс в комнату ужин и пару кувшинов «Улыбки Императора». Вэй Усянь был в хорошем настроении, говорил много, смеялся легко, будто вовсе не замечая тревоги, которую Лань Ванцзи скрывал за внешним спокойствием. За окном уже сгущались сумерки. Луна поднималась огромная, почти полная, заливая Облачные Глубины серебристым светом. Где-то внизу, за скалой, неумолчно шумел водопад, а лёгкий весенний ветер шевелил молодые листья, донося сладковатый аромат цветущих диких персиков. После ужина они по заведённому ритуалу спустились к холодному источнику. У источника воздух становился заметно холоднее, от воды поднимался лёгкий пар, смешиваясь с горной прохладой. Белые камни вокруг бассейна были покрыты тонким мхом, а над поверхностью нависали ветви старой ивы, чьи длинные побеги колыхались, почти касаясь воды. Омовение стало их ежедневным ритуалом, способом закалить тело и дух. Вода по-прежнему оставалась ледяной, от первого касания перехватывало дыхание, но Вэй Ин уже не сопротивлялся по-настоящему. Он знал, что второй нефрит всё равно затащит его туда, если понадобится. Поэтому он просто прижимался к широкой груди супруга, дрожа всем телом, и без остановки дразнил: — Лань Чжань, а вдруг нас сейчас кто-нибудь увидит? Двух заклинателей, совершенно голых и занятых неподобающими вещами в священном источнике Облачных Глубин. Как ты потом будешь смотреть людям в глаза, Ханьгуан-цзюнь? — Мн, — Лань Ванцзи оставался невозмутим. — Ты хочешь превратить меня в речного гуля? — продолжал Вэй Усянь, смеясь. — Лань Чжань, срочно согрей меня, иначе я действительно окоченею. Лань Ванцзи молча обнимал его, позволяя греться о своё тело, пока Вэй Ин не начинал стучать зубами от холода. В постели, уже в тёплой цзинши, куда сквозь бумажные ширмы проникал мягкий свет фонарей, а снаружи доносился приглушённый шум водопада, Вэй Усянь прижимался к нему изо всех сил, пытаясь отогреться. Лань Ванцзи отвечал горячими поцелуями, и вскоре их дыхание сбивалось, а движения теряли прежнюю осторожность. Но сегодня Вэй Усянь почти сразу почувствовал неладное. — Лань Чжань… — он приподнялся, вглядываясь в лицо супруга. — Что с тобой? Ты сегодня какой-то подозрительно смирный. Лань Ванцзи ответил не сразу: — Я не хочу утомлять тебя. Скоро тебе понадобятся силы. — Что ты задумал? — Скоро узнаешь. Поцелуй прервал разговор, и Вэй Усянь, как всегда, позволил себе забыть обо всём. Движения становились быстрее, напряжённее, почти неистовыми. Когда Лань Ванцзи достиг пика, он на мгновение замер, и в тот же миг Вэй Усянь ощутил, как внутри разливается мощный, чистый, почти обжигающий поток духовной энергии. Это было не просто тепло близости, а ци, светлая, плотная, полностью подчинённая воле Лань Ванцзи, вливающаяся прямо в его меридианы. Глаза Вэй Усяня распахнулись. — Лань… — выдохнул он, не находя слов. Лань Ванцзи, всё ещё прижимая его к себе и тяжело дыша, произнёс тихо, но твёрдо: — Постарайся взять её под контроль. Этого оказалось достаточно. Вэй Усянь понял всё сразу. Лань Ванцзи пытался сделать невозможное, помочь ему сформировать золотое ядро. — Почему ты не сказал мне? — голос Вэй Усяня дрогнул. — Почему решил это сам? Он не был к этому готов. Лань Ванцзи не знал, что Вэй Усянь ещё в прошлой жизни, в самые тёмные годы, тщательно исследовал этот вопрос. Он даже вывел собственную теорию о формировании золотого ядра для тех, кто идёт путём тьмы. Всё началось в пещере Черепахи-губительницы. Тогда, прикоснувшись к древнему мечу, он впервые ясно ощутил конфликт. Тёмная ци рвалась к его золотому ядру, агрессивная, жадная, насыщенная жаждой убийства. Она тянулась к нему, как к добыче, и ядро яростно противостояло ей. Но в этой тьме было и другое. Иная ци, лишённая злобы. Энергия отчаяния, страха, боли, обиды. Она не разрушала, а взывала, врывалась в сознание голосами погибших, холодом сжимала сердце, требовала не подчинения, а внимания. И тогда, в глотке чудовища, Вэй Усянь впервые осознал: одной тьме нужно сопротивляться, другую принять. С тех пор он различал их. Энергию злобы и энергию обиды. Позже он понял, что если бы тогда победила первая, он лишился бы золотого ядра уже в тот миг. Но она противоречила его сути. Даже желая убить Черепаху-губительницу, он делал это ради выживания, а не ради самого убийства. Чувствуя, как отчаянно она борется за жизнь, он скорее хотел прекратить её страдания, чем ликовать над её гибелью. Из этих наблюдений родилась его теория. В момент формирования ядра заклинатель должен впустить тёмную ци, но только энергию обиды, ни в коем случае не злобы. Если тёмная и светлая энергии будут уравновешены, возможно иное ядро. Но проверить это было невозможно. До этого момента. — Достаточно, — резко сказал Вэй Усянь тоном, не терпящим возражений. Лань Ванцзи, уже почти обессилевший от передачи энергии, мгновенно остановился и рухнул на постель рядом. Напряжённым взглядом он следил за каждым движением супруга и едва не задохнулся от увиденного. Вэй Усянь протянул руку к лежащей неподалёку Чэньцин. Тонкая флейта откликнулась сразу, и в ладонь хлынула тёмная ци. — Вэй Ин… — голос Лань Ванцзи дрогнул. — Чтобы уравновесить, — тихо ответил Вэй Усянь. — Доверься мне. Объяснять было некогда. Он сел в позу лотоса, отложил флейту и погрузился в медитацию. Время растянулось. Пытался усмирить обе энергии, взять их под контроль, но тело начало дрожать от переполняющей мощи. Меридианы горели, даньтянь пульсировал, словно вот-вот разорвётся. Но он не был бы Старейшиной Илин, если бы не нашёл выхода в самый критический момент. И тогда понял, что нужно перестать сопротивляться. Открыться обеим энергиям полностью. Дать им свободно течь, слиться, сплестись в одно. Именно так он выжил тогда, на могильном кургане. Лань Ванцзи не отводил от него взгляда ни на миг. Он не смел пошевелиться, не смел даже дышать слишком громко, только смотрел, молча молясь всем богам и предкам, чтобы Вэй Ин справился. За окном давно рассвело. Первые лучи солнца пробивались сквозь бумажные ширмы, золотя пол и освещая бледное, сосредоточенное лицо Вэй Усяня. Когда он наконец открыл глаза, свет уже наполнил комнату. Первое, что он увидел, — лицо Лань Ванцзи, осунувшееся, измождённое, но взгляд по-прежнему цепкий, тревожный, полный невысказанной любви. «Ты за всю ночь глаз не сомкнул…» — подумал Вэй Усянь с острой нежностью. Чтобы успокоить его, он призвал Суйбянь. Меч послушно выскользнул из ножен и лёг рукоятью в ладонь. По клинку пробежало лёгкое красноватое сияние, тёплое, знакомое, как пожатие руки старого друга. Вэй Усянь едва заметно улыбнулся. «Суйбянь, я вернулся. Спасибо, что дождался меня…» Лань Ванцзи тихо выдохнул с облегчением. В его глазах блеснули слёзы. Он обессиленно опустился на подушки и прикрыл глаза тыльной стороной ладони. Вэй Усянь наклонился и легко коснулся его губами. — Лань Чжань… — прошептал он, и голос дрогнул от переполняющих чувств. — Ты сформировал мне золотое ядро. Я так благодарен тебе. А про себя подумал: «И кто знает, какого монстра ты только что сотворил…» Он видел, насколько истощён Лань Ванцзи. Не раздумывая, мысленно прочёл заклинание и коснулся его запястья. Преобразованная светлая духовная энергия потекла мягко, почти ласково. — Не надо, — тихо произнёс Лань Ванцзи. Голос его был усталым, но ясным. — Надо, — ответил Вэй Усянь. — У меня сейчас переизбыток энергии. Ты передал мне столько своей ци, что это тело едва выдержало. Так что не сопротивляйся. Лучше поспи хоть немного. Лань Ванцзи не нашёл сил спорить. Его дыхание постепенно выровнялось, и он провалился в глубокий, целительный сон. Вэй Усянь тихо встал, подошёл к окну и прикрыл ставни, чтобы дневной свет не потревожил его. Затем как можно тише прошёл в купальню и смыл с себя следы их странной ночи. Затем оделся, вышел за порог и, как верный страж, сел у двери на ступеньках, готовый остановить любого, кто посмеет нарушить этот хрупкий покой. Пока он сидел, обхватив колени руками, его мысли лихорадочно работали. Перед ним открывался иной горизонт. Не ослепительный и не пугающий, а сложный, многослойный. Столько возможностей, которые раньше были недоступны. Столько путей, где светлая и тёмная ци не уничтожают друг друга, а существуют рядом, переплетаясь, словно нити в одном узоре. Он уже видел будущие тренировки и ночные охоты, новые талисманы, новые мелодии. В голове выстраивались схемы заклинаний, не разрушительных, а очищающих, возвращающих равновесие. В руках он всё ещё держал Чэньцин, прохладную, гладкую, родную. И вдруг задумался: примет ли флейта светлую духовную энергию? Она была тёмным артефактом, созданным для иного пути, выкованным из боли и смерти. «Чэньцин, — мысленно обратился он, — ты была со мной, когда от меня отвернулись. Ты делила со мной отчаяние, боль и страх. Ты спасала меня, когда у меня не было ничего, кроме воли выжить. Согласна ли ты разделить со мной свет, счастье и радость?» Флейта дрогнула в ладонях и издала чистый, мелодичный звук, словно вздох. Вэй Усянь замер, ошеломлённо глядя на неё. — Ты призвал духа? — раздался за его спиной голос. Он обернулся. Лань Ванцзи стоял в дверях, уже одетый, собранный, словно тяжёлая ночь не оставила на нём следа. Лишь глаза выдавали усталость. — Нет, — медленно ответил Вэй Усянь, всё ещё глядя на флейту. — Это Чэньцин. Раньше она никогда не отзывалась сама. Лань Ванцзи прислушался к отголоску звука. — Звук, который она издала, это был иероглиф согласия, — мягко пояснил он. Вэй Усянь прижал флейту к груди, как сокровище, и улыбнулся, ослепительно, по-детски счастливо. — Лань Чжань, — сказал он, — научи меня «Расспросу». Лань Ванцзи шагнул ближе и опустился рядом на ступеньки. Весеннее солнце золотило его волосы, а в глазах отражалась тихая нежность. — Мгм, — ответил он. Шелестел бамбук, сосны качали кронами, водопады пели. Весна в Облачных Глубинах была в самом разгаре, свежая, чистая, полная обещаний. И теперь они оба чувствовали: это не конец пути. Это только начало. *** Следующие месяцы стали испытанием для Вэй Усяня. Лань Ванцзи тренировал его без поблажек. Тело Мо Сюаньюя, по сравнению с телом Вэй Усяня в прежней жизни, оказалось слабым и неподготовленным. Там, где раньше движения давались легко, теперь приходилось преодолевать пределы. Иногда это раздражало, чаще вызывало упрямую, почти злую решимость. Но были и радости. Ловкость, скорость, точность остались с ним. Реакция по-прежнему была мгновенной. Взяв в руки лук, он с трудом натягивал тетиву, но стрела неизменно находила цель, точно и без колебаний. Скорость всегда была его преимуществом. Даже Суйбянь уступал Би Чэню в силе, но выигрывал в скорости. Поэтому Вэй Усянь делал ставку на движение, на непредсказуемость, на выматывающий ритм. Он никогда не стрелял с места. Всегда в прыжке, в развороте, на бегу. Каждый выстрел становился частью сложного рисунка. Лань Ванцзи и Лань Сичэнь нередко наблюдали за тренировками, и восхищение во взгляде главы ордена Гусу Лань было трудно не заметить. Массивные мышцы были ему не нужны. Они лишь сковывали бы движения. То, чего недоставало телу, восполняла духовная энергия. Особое внимание он уделял фехтованию. Это было по-настоящему тяжело. Тренировал его сам Ханьгуан-цзюнь, непревзойдённый мастер твёрдого и точного стиля Гусу Лань. Но и Лань Ванцзи не мог позволить себе расслабиться. Стиль Вэй Усяня отличался. Воспитанный в ордене Юньмэн Цзян, он полагался на уклонения, неожиданные углы атаки и скорость. В прошлой жизни он был лучшим фехтовальщиком своего ордена и не переставал совершенствоваться, перенимая техники других кланов. Он легко ускользал от ударов, кружил, как вихрь, и бил неожиданно, заставляя супруга напрягаться по-настоящему. Лань Ванцзи ликовал внутри, молча, как всегда. Гибкое тело, быстрые движения, цепкий взгляд возвращали ему того Вэй Ина, которого он знал с юности. Когда Вэй Усянь в идеальном исполнении применил один из редких приёмов секретной техники Гусу Лань, Лань Ванцзи замер. — Кто научил тебя этому? — спросил он. — Попался, — рассмеялся Вэй Усянь. — Ты сам. Ханьгуан-цзюнь, я столько раз наблюдал тебя в бою… многому научился. И тут же продемонстрировал ещё несколько приёмов, которые Лань Ванцзи использовал крайне редко: неожиданные атаки, молниеносные контратаки. Лань Сичэнь, наблюдавший со стороны, не удержался: — Ты очень опасный и коварный противник, Вэй-гунцзы, — сказал он с искренним восхищением. Вэй Усянь на мгновение стал серьёзен. — Только изучив всех потенциальных противников, разобрав их секретные техники, научившись уклоняться и контратаковать, я мог выжить тогда, защищаясь одной лишь флейтой. И никто так и не понял, что у меня не было ядра. Он поклонился Лань Сичэню. — Не беспокойтесь, глава Лань. Я клянусь, что никогда никому не стану передавать секреты ордена Гусу Лань. Затем повернулся к Лань Ванцзи: — Кстати, я рад, что наблюдал твой бой с Сюэ Яном. У него тоже было чему поучиться. Лань Ванцзи молчал. В его глазах стояло то, что он не умел выразить словами: смесь гордости, нежности и почти болезненного облегчения. В эти дни он был по-настоящему счастлив. Он видел, как в Вэй Усяне возвращается прежний огонь, как тот снова становится ураганом, сметающим всё на своём пути. «Теперь он действительно вернулся, — думал он. — Мой Вэй Ин». Он замечал, как возвращаются знакомые черты: улыбка, взгляд, осанка. Даже это тело постепенно подстраивалось под него, словно вспоминая, каким должно быть. Но Лань Ванцзи не знал ещё одного обстоятельства, которое приводило Вэй Ина в тихий восторг. Его новое ядро оказалось намного мощнее прежнего. Заклинания теперь подчинялись Вэй Усяню иначе, не резче, а глубже. Музыкальные и духовные атаки не требовали прежнего напряжения, не вырывались рывком и не истощали. Они ложились в мир ровно, будто находили в нём уже подготовленное русло. Сила была плотной, спокойной, цельной. Его новое ядро не просто восстановлено, оно стало иным. Светлая и тёмная ци не противостояли друг другу. Они сосуществовали, переплетались, переходили одна в другую без конфликта и разрыва. Это было равновесие, выстраданное ценой утраты. И всё же источник этого равновесия был не только в нём самом. Ядро было сформировано на духовной энергии Лань Чжаня. Осознание этого согревало сильнее любой ци. Частица Лань Чжаня теперь всегда будет рядом, не как защита и не как якорь, а как присутствие. Тихое, постоянное, неизменное. Тёмные свойства нового ядра по силе не уступали Тигриной печати, но, в отличие от неё, не требовали подпитки извне и не разрушали сознание. Вэй Усянь мог преобразовывать тёмную ци в светлую и наоборот, не утрачивая контроля. Эту истину он пока держал при себе. Так же, как и то, что со временем начал ощущать эмоции других, не по жестам и интонациям, а напрямую, как нити ци, тёмной или светлой. Иногда он незаметно влиял на них, вытягивал из людей тёмную ци, растворяя их негативные эмоции. К этому знанию он относился с осторожностью. *** Осень в Пристани Лотоса была тихой и золотистой. Озёра отражали выцветшее небо. Лотосы отцвели, оставив после себя высокие стебли с потемневшими коробочками семян, которые покачивались на ветру, как старые колокольчики. Воздух пах влажной землёй и опавшими листьями камфорных деревьев, с лёгкой дымкой от костров, где сушили рыбу и рис. По утрам туман стелился над водой так густо, что лодки казались плывущими по облакам. К полудню он редел, открывая далёкие холмы и башню Пристани. Цзян Чэн последние полгода почти не покидал орден. Он перестал участвовать в ночных охотах, избегал советов кланов, замкнулся в пределах Пристани. После того как правда о золотом ядре стала известна, всё словно потеряло опору. Тринадцать лет он считал Вэй Усяня предателем. Тринадцать лет носил ненависть, как доспех, тяжёлый, но привычный. Теперь этот доспех сорвали. Осталась только уязвимость и старые раны, которые так и не зажили. Стыд жёг изнутри. Он не знал, как с этим жить. Только теперь стало ясно: Вэй Усянь принёс жертву, на которую он сам никогда бы не решился. После того как он лишился золотого ядра, истощённый, без духовных сил, он попал в руки Вэнь Чжао и Вэнь Чжу Лю. Они пытались выбить из него сведения о Цзян Чэне. Он не сказал ни слова. За это его сбросили на Могильный курган. Он выжил. Один. Искалеченный. Без золотого ядра. Вернулся другим. Пугающим. Чуждым прежнему миру. И всё же именно он помог отомстить за родителей и людей ордена Юньмэн Цзян. Не позволил уничтожить остатки клана. Даже тогда не позволил ненависти поглотить себя полностью. Помог Вэнь Цин и Вэнь Нину, несмотря на ярость и упрёки. Он не сказал правды. Ни разу не намекнул, что у него больше нет золотого ядра. Без него он был слабее любого заклинателя и всё же заставил трепетать даже глав великих кланов. Теперь, когда он узнал о злодеяниях Цзинь Гуанъяо, Цзян Чэн больше не мог винить его в смерти сестры и Цзинь Цзысюаня. Слова, сказанные в храме Гуаньинь, «Ты предал его первым», жгли изнутри. Но самым тяжёлым было другое. Он помнил, как умер Вэй Усянь. Это он возглавлял осаду горы Луаньцзан. Ослеплённый яростью, ворвался в пещеру Фумо, собираясь убить его собственными руками. И это Вэй Усянь приказал мертвецам разорвать своё тело. Смерть была страшной. Проще было бы принять удар меча. «Ты сделал это, чтобы я не стал твоим убийцей?» Мысль была невыносимой. Сколько в нём было силы и благородства. Он был недосягаем. Всё, чем Цзян Чэн когда-то гордился, меркло рядом с этим. Лань Сичэнь дал слово сохранить тайну, но легче от этого не становилось. На советах кланов Цзян Чэн не поднимал на него глаз. Слишком сильно жгло унижение. Когда пришла просьба о встрече, он не почувствовал ненависти. Только пустоту. Вэй Усянь предложил выбрать место, и Цзян Чэн сам пригласил его в Пристань Лотоса. Вместо злобы в сердце теперь осталась невыразимая тоска. Он вышел встречать гостя лично. Вэй Усянь прибыл один. Лодка мягко ткнулась в причал, и он легко перепрыгнул на доски, склонившись в почтительном приветствии. Цзян Чэн ответил тем же и невольно отметил: за поясом у Вэй Усяня были и Суйбянь, и Чэньцин. Они шли молча по длинной галерее, мимо прудов с золотыми карпами, мимо тренировочных площадок, пока не остановились у храма предков. — Позволь мне войти, — сказал Вэй Усянь. Цзян Чэн кивнул. Они вошли вместе, преклонили колени, зажгли благовония, совершили три поклона. Долго стояли молча. Вэй Усянь встал первым, поклонился и вышел. Глубоко вдохнул, глядя в небо. Цзян Чэн последовал за ним. — Я пришёл объясниться, — сказал Вэй Усянь. — Прошу, выслушай меня до конца. Я уже услышал и понял всё, что ты хотел сказать. Теперь дай мне эту возможность. Цзян Чэн кивнул. — Ты спрашивал, почему я не сказал тебе правду, — продолжил Вэй Усянь. — Как я мог? Попросить разрешения? Ты бы не согласился. Поставить перед фактом — значит связать тебя долгом, которого ты не выбирал. Я хотел освободить тебя от этого. Тогда я просто выполнил долг перед орденом. После смерти дяди Цзяна и мадам Юй возглавить орден мог только ты. Без ядра это было невозможно. Я не смог выполнить последнюю волю мадам Юй — защитить тебя любой ценой. Я должен был это исправить. Это был мой долг перед Юньмэн Цзян. Если бы дядя Цзян не нашёл меня тогда в детстве и не забрал, я никогда бы не сформировал ядро. Оно принадлежало ордену. Я лишь вернул его. — Я не мог сказать, потому что глава ордена не должен быть связан тем, чего не выбирал, — тихо добавил он. — Не просил. Позже я не мог объяснить, почему пошёл тёмным путём, почему не помог возрождению клана, почему не носил меч. Да, если бы ты знал, ты поступал бы иначе. Но держать тебя в неведении было моим выбором. Он помолчал. — Ты всегда поступал правильно, исходя из того, что знал. Я гордился тобой, А-Чэн. — Если бы ты знал правду, ты встал бы на мою сторону. Пошёл бы против великих кланов. И я снова стал бы причиной гибели ордена Юньмэн Цзян. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как уйти. Прости. Я не хотел. Так сложилось. Он перевёл дыхание. — Что до Вэнь Цин и Вэнь Нина, они не могли быть мне дороже тебя и шицзе. Но спасти их было делом чести. Я слишком многим им был обязан. Голос его стал тише. — Не знаю, станет ли тебе легче, но я сожалею, что не умер тогда на Луаньцзан, когда Вэнь Чао сбросил меня туда подыхать. В итоге я никого не спас. Только принёс страдания всем, кого любил. Ты вправе ненавидеть меня. Он сделал паузу, словно собираясь с силами. — Цзян Чэн, ты мне ничего не должен. Ты сильный глава. Ты всего добился сам. Ты восстановил орден с нуля. Это только твоя заслуга. Вэй Усянь замолчал. Цзян Чэн упорно смотрел в сторону. Он не мог ответить. Помнил каждое слово, каждое обвинение, которое когда-то бросал ему. Наконец он поднял голову. — Если бы ты не вернулся тогда с Луаньцзан, сейчас не было бы ни ордена Юньмэн Цзян, ни других кланов, — выдавил он. — Без тебя мы не смогли бы победить орден Вэнь. И ты не виноват в гибели родителей. Чтобы уничтожить орден, Вэни нашли бы любую причину. Он стиснул зубы. — Так говорила шицзе. И я… я всегда знал, что она права. Вэй Усянь смотрел на него широко раскрытыми глазами. Но гнев всё же прорвался: — А Лань Ванцзи? Почему? Почему из-за него ты отвернулся от меня? Ты называл меня братом. Почему позволил ему встать между нами? Он осёкся. В глазах Вэй Усяня было столько боли и любви, что злость угасла так же быстро, как вспыхнула. — Лань Чжань? — голос Вэй Усяня дрогнул. — Всё просто. Я люблю его. Всегда любил. Мы теперь супруги. Они стояли молча. — Есть ещё кое-что, — сказал Вэй Усянь. Суйбянь сам вылетел из ножен. Вэй Усянь шагнул на клинок и завис в воздухе. — Лань Чжань помог мне сформировать новое золотое ядро. Он спрыгнул и вернул меч в ножны. Цзян Чэн почувствовал, как с плеч спадает тяжесть, которую он нёс слишком долго. — Я рад, — сказал он тихо. — По-настоящему рад. Он шагнул вперёд и резко обнял Вэй Усяня. Слёзы вырвались внезапно, беззвучно. Вэй Усянь обнял его в ответ. — Вот ещё одна причина, почему я не мог сказать, — прошептал он. — Я не хотел, чтобы ты страдал из-за меня. Как бы ты ни ругал меня, ни ненавидел, я всегда знал, что дорог тебе. Он чуть крепче сжал его плечи. — А-Чэн, я всегда был и буду с тобой. Все эти годы ты чувствовал моё присутствие… Прости. Я не могу это изменить. Часть меня всегда будет рядом. Он замолчал на мгновение. — И если тебе или А-Лину понадобится моя помощь, просто скажи. В нынешних обстоятельствах я не могу быть твоим подданным. Но я никогда не переставал быть твоим братом. — Брат… — хрипло выдохнул Цзян Чэн. Ветер с озера принёс запах опавших лотосов и далёкого дыма. Где-то в пруду тихо плеснула рыба. Над головой медленно зажигались звёзды.