О чем поет флейта

Вэй Усяню было необходимо больше практиковаться в местах скопления тёмной ци. К этому выводу он пришёл с тем же выражением лица, с каким обычно сообщал о какой-нибудь мелочи, вроде того, что вино на постоялом дворе оказалось подозрительно разбавленным. Внутри же всё было куда серьёзнее. Он слишком хорошо чувствовал собственную силу, чтобы не замечать, насколько она изменилась. — Думаю, нам стоит прогуляться, — сказал он как-то между делом. — Куда-нибудь… в не слишком гостеприимное место. Лань Ванцзи посмотрел на него внимательно. — Например? — Например, на Луаньцзан, — ответил Вэй Усянь с лёгкой улыбкой. — Соскучился. Он говорил шутливо, но в этих словах не было легкомыслия. Луаньцзан оставалась местом, куда тьма стекалась, как вода в трещины. Трупов там давно не было, но духи по-прежнему не могли уйти. Их не удерживали печати, их держала сама земля. Ни один клан заклинателей так и не сумел очистить это место полностью. Лань Ванцзи не стал возражать. Он редко возражал, когда Вэй Усянь говорил так, с улыбкой, за которой уже было принятое решение. Они отправились вдвоём. Лёгкий ветер с горы Луаньцзан скользнул по склону, шевеля его чёрные волосы и края белых одежд Лань Ванцзи. Небо над ними было тяжёлым, свинцово-серым, таким здесь оставалось даже в ясный день. Земля под ногами казалась живой, тёплой, пульсирующей, словно сама гора дышала, выдыхая остатки старой боли. Сначала Вэй Усянь действовал осторожно. Он призывал духов по одному, иногда по двое, тех, в ком злоба ещё не успела окончательно вытеснить остатки разума. Делал это легко, почти играючи, но Лань Ванцзи видел: каждое движение выверено, каждый звук флейты точен. — Видишь? — негромко сказал Вэй Усянь, когда очередной дух растворился в светлой ци. — Вежливость творит чудеса. Даже после смерти. Флейта отзывалась мягко. Тёмная ци больше не рвалась и не пыталась захлестнуть его сознание. Она подчинялась, и это ощущение Вэй Усянь принимал с привычной улыбкой, хотя где-то глубоко внутри держал всё под строгим контролем. Светлую ци он возвращал духам ровно в том количестве, которое было необходимо для вознесения. Не больше. Он давно понял: излишек тоже форма насилия. После этого они с Лань Ванцзи вместе играли «Упокоение» и «Вознесение». Когда попадались духи иного рода, те, в ком ненависть уже пустила корни, Вэй Усянь не тратил на них силы. Он усмирял их быстро, без показной жестокости, и запечатывал в мешочки для ловли духов. — На чёрный день, — пояснил он однажды, заметив взгляд Лань Ванцзи. — Или на особенно несговорчивых врагов. Кто знает, что встретится раньше. Он говорил легко, но мешочки всегда были при нём, как продолжение руки, как напоминание о том, что он больше не имеет права быть беспечным. Постепенно он перестал призывать духов по одному. Этот момент не был резким. Просто в какой-то миг Вэй Усянь понял, что больше не чувствует прежнего напряжения. Его дыхание оставалось ровным, движения спокойными, а тьма… тьма слушалась так, словно ждала приказа. — Ну что ж, — протянул он и поднял флейту. — Давайте знакомиться все сразу. Он призвал всех духов горы. Мелодия началась тихо, не та яростная, рвущая душу «Призыв», которую помнили многие, а иная. Мягкая, почти ласковая, как колыбельная, которую поют над могилой ребёнка. Ноты ложились на воздух ровно, без усилия, и тьма вокруг отозвалась мгновенно. Сначала это был шёпот. Потом гул. Потом хор. Духи поднимались из трещин в скалах, из-под камней, из чёрной земли, пропитанной кровью и пеплом. Их было несколько тысяч, бледные, изломанные тени. Некоторые ещё сохраняли черты лиц, другие уже превратились в бесформенные клочья ненависти и горя. Они поднимались волнами, заполняя склон, воздух, пространство между ними и горизонтом. Некоторые кричали, беззвучно, но Вэй Усянь слышал каждый крик внутри себя. Другие молчали, глядя пустыми глазами. Третьи тянули руки, не для того чтобы схватить, а чтобы прикоснуться, убедиться, что кто-то наконец пришёл. Лань Ванцзи напрягся мгновенно. Слишком плотная концентрация тёмной ци, та самая, что в прошлом требовала Тигриной Печати. Его ладонь легла на рукоять меча, но он не сделал ни шага вперёд. Мелодия набирала силу, не резкостью, а глубиной. Он не требовал. Не заставлял. Он звал, мягко, настойчиво, как зовут домой тех, кто слишком долго блуждал в темноте. И они шли. Тысячи духов двигались к нему, медленно, нехотя, но неотвратимо. Некоторые сопротивлялись, вспыхивали вспышками злобы, пытались ударить, вцепиться в его ци. Вэй Усянь не отшатнулся. Он просто позволил тёмной ци пройти сквозь себя, как через открытое окно, и тут же вернул её обратно, очищенную, смешанную со светлой. Это было похоже на дыхание: вдох — тьма, выдох — свет. — Расслабься, Лань Чжань, — бросил он через плечо. — Я сегодня в хорошем настроении. Катастроф не планируется. Он даже подмигнул, и только тот, кто знал его слишком хорошо, мог заметить, с какой осторожностью он следит за каждым откликом ци. Лань Ванцзи видел, как его лицо меняется. Улыбка исчезла. Глаза стали серьёзными, почти суровыми. Но в них не было страха, только глубокое, почти болезненное сопереживание. Он чувствовал каждую душу. Каждую обиду. Каждую потерю. Каждую несправедливость, которая держала их здесь. Очищение заняло много времени. Часы тянулись медленно, но Вэй Усянь не показывал усталости. Он шутил, когда мог, поддразнивал, замечая напряжение в плечах Лань Ванцзи, и ни на миг не терял контроль. Сейчас он был сильнее, чем тогда, когда создал Тигриную Печать. И дело было не в грубой силе, а в том, что тьма больше не пыталась его поглотить. За несколько дней гора Луаньцзан была полностью очищена. Последний дух, старая женщина с лицом, изъеденным горем, коснулась щеки Вэй Усяня призрачной рукой. — Спасибо… что не забыл нас, — прошептала она. И растворилась. Вэй Усянь опустил флейту. Ноги подкосились. Лань Ванцзи подхватил его мгновенно, крепко, не давая упасть. Они стояли посреди пустого склона. Земля под ними больше не дышала болью. Она просто молчала, чисто и глубоко, как после долгой бури. Вэй Усянь уткнулся лбом в плечо Лань Ванцзи. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. — Я… почувствовал их всех, Лань Чжань, — прошептал он. — Каждого. Каждую рану. Каждую слезу. Я думал, что готов. Но… это было слишком много. Лань Ванцзи молчал. Только обнял его крепче. Его рука медленно гладила спину, успокаивая. — Ты справился, — сказал он наконец. Голос был тихим, но твёрдым. — Ты дал им покой. Вэй Усянь слабо улыбнулся, устало, но искренне. — Мы дали. Вместе. Лань Ванцзи долго смотрел на него. Потом наклонился и коснулся губами его лба, нежно, почти благоговейно. — Ну вот, — сказал Вэй Усянь, оглядываясь. — Стало даже как-то… пусто. Не находишь? Лань Ванцзи смотрел на него и молчал. Внутри у него жило чувство, которому он не находил названия. Он слишком долго считал, что знает пределы Вэй Усяня. И только сейчас понял, насколько ошибался. Они спустились с горы уже под вечер, когда последние лучи солнца тонули в густом фиолетовом тумане, цеплявшемся за склоны. Постоялый двор в Илине, где они сняли комнату, стоял на краю главной улицы. Старое двухэтажное здание с потемневшими деревянными колоннами, резными балконами и красными фонарями, которые уже зажигали слуги, разгоняя сумерки мягким тёплым светом. Вэй Усянь был заметно доволен собой, не напоказ, а той спокойной удовлетворённостью, которая приходит, когда всё прошло без последствий. Или, по крайней мере, без видимых. — Надо же, — сказал он, устраиваясь за столом и лениво оглядывая комнату. — Когда-то я погиб на этой горе, а теперь убрал её, как нерадивый дворник. Жизнь любит иронию, правда? Лань Ванцзи не ответил сразу. Он смотрел на Вэй Усяня слишком внимательно, словно пытался совместить в голове два образа: того, кого видел сейчас, и того, кого помнил. — Вэй Ин, — произнёс он наконец. — Раньше ты не мог справляться с таким количеством тёмной ци без Тигриной Печати. — Раньше я много чего не мог, — отозвался Вэй Усянь легко. — Например, вовремя ложиться спать и не лезть в неприятности. С последним, правда, прогресс сомнительный. Он усмехнулся, но Лань Ванцзи не улыбнулся в ответ. — Это твоё золотое ядро? — продолжил он. — Теперь ты можешь призывать и управлять целым войском мертвецов, не используя Печать? Вэй Усянь уловил тревогу сразу. Она была знакомой, той самой, что всегда появлялась, стоило разговору приблизиться к Безночному городу. Он чуть наклонил голову, словно признавая: да, я понял. — Могу, — сказал он уже без шутки. — Я стал сильнее. Теперь тёмная ци не истощает меня так, как тогда. Она не разъедает сознание, не тянет за собой. Я чувствую границы. Чётко. Он на мгновение замолчал, а затем, словно смягчая сказанное, добавил: — Кроме того, у меня есть ты. А это, согласись, лучший ограничитель из возможных. Он улыбнулся тепло, открыто, так, как умел только он. — Ты будешь рядом и не дашь мне натворить глупостей. И я клянусь тебе, Лань Чжань: ты никогда не пожалеешь о том, что сформировал моё золотое ядро. На мгновение в комнате стало слишком тихо. Только потрескивание фитиля в фонаре да далёкий шум улицы за окном. Вэй Усянь отвёл взгляд. — Но, — добавил он уже другим тоном, — давай договоримся: пока об этом никто не узнает. Ни новые трюки, ни старые страхи. Пусть думают, что я всё тот же старейшина Илин, шумный, неудобный и слегка не в себе. Он усмехнулся, но затем посерьёзнел. — Это важно. Лань Ванцзи не отвёл взгляда. Несколько мгновений он молчал, словно проверяя каждое слово. Затем едва заметно кивнул. — В таком случае, — сказал он, — я должен знать всё. Вэй Усянь поднял взгляд, внимательный, настороженный. — Мне нужно, чтобы кто-то меня останавливал. И… — он криво улыбнулся, — подопытных у меня, как ты понимаешь, немного. Лань Ванцзи продолжал смотреть на него спокойно, не позволяя уйти от темы. — Ты уже воздействовал на меня. Вэй Усянь моргнул. Улыбка на мгновение замерла. — Когда? — Ты несколько раз гасил мои негативные эмоции. И твоя флейта начала влиять на меня, когда ты используешь духовную силу. Улыбка Вэй Усяня стала осторожнее, почти виноватой. — Давно ты понял? — Мгм. Он замолчал, на мгновение уходя в себя. Его не испугал сам факт. Его испугало, насколько легко это получилось. Словно тёмная и светлая ци уже давно переплелись в нём так тесно, что границы стёрлись, и теперь они просто текли вместе, без усилия. — Это выходило не специально, — сказал он тихо. — Я и сам не сразу понял, что это моё воздействие. Мне нужно научиться это контролировать, направлять на одного человека, а не… Он чуть повёл рукой, словно отгоняя невидимый ветер. — …не разбрасываться этим, как флагом на ветру. За окном ветер шевельнул фонари, и красный свет качнулся по их лицам, раз, другой, словно напоминая, что ночь уже наступила, а разговор только начинается. Он помолчал, затем добавил, будто между прочим: — Но есть ещё одна практика. Не уверен, что тебе понравится. — Что за практика? — спросил Лань Ванцзи. — Что-то вроде сопереживания, — ответил Вэй Усянь. — Только с живым человеком. Это не тёмное искусство. Я изменил сам принцип вхождения и заклинание. — Такое возможно? — в голосе Лань Ванцзи впервые прозвучал живой интерес. — Если я ошибся, мы узнаем об этом довольно быстро, — отозвался Вэй Усянь. — Хорошо. Давай попробуем. Он согласился слишком просто. Вэй Усянь замер. На мгновение весёлость схлынула, и сквозь неё проступило напряжение, короткое, но слишком явное, чтобы его не заметить. — Ты вообще представляешь, что это значит? — тихо уточнил он. — Сопереживание — это не прогулка по чужим воспоминаниям. Это проживание. Полное. Лань Ванцзи не отвёл взгляда. — Я изучал теорию, — сказал он. — Но не применял. — Тогда поясню, — продолжил Вэй Усянь. — Тот, кто проводит практику, видит, слышит и чувствует всё, что показывает объект контакта. Мысли. Эмоции. Воспоминания. Всё. Он чуть наклонился вперёд, не отрывая взгляда. — Ты уверен, что хочешь впустить меня в своё сознание? Лань Ванцзи ответил без колебаний: — Если это не тёмное искусство, я тоже могу его использовать. Я впущу тебя. Но ты сделаешь то же самое. Вэй Усянь ожидал этого. И всё же внутри что-то неприятно сжалось. Он слишком хорошо понимал, что именно Лань Ванцзи захочет увидеть. И понимал, что сам к этому не готов. Но отступать было поздно. Он усмехнулся, коротко, почти вызывающе. — Ну, — сказал он, — сам предложил. Значит, будем честными до конца. Скажи, когда будешь готов. *** Они сделали это в тот же вечер. Комната была тихой. Слишком тихой для постоялого двора. Даже шум с улицы словно отступил, оставив их наедине с тем, что должно было произойти. Они сидели друг напротив друга, выпрямив спины, в позе для медитации. Всё выглядело правильно, почти ритуально. И именно это заставляло внутренности Вэй Усяня неприятно сжиматься. — Прежде чем начать, — сказал Лань Ванцзи. Голос был ровным, спокойным, без малейших колебаний. — Я должен понять цель этой практики. Я добровольно показываю воспоминания или ты будешь извлекать их? Вэй Усянь усмехнулся, мягко, без привычной дерзости. — Лань Чжань, — сказал он, — если бы я полез к тебе в голову без разрешения, ты бы уже бил меня Бичэнем. И был бы абсолютно прав. Он стал серьёзнее. — Только добровольно. Я не собираюсь делать что-либо против твоей воли. Я хочу понять, как ты будешь ощущать моё присутствие. Услышишь ли мои мысли. Сможешь ли сам разорвать контакт, если станет слишком тяжело. Лань Ванцзи кивнул. — Какие воспоминания ты хочешь увидеть? — спросил он всё так же спокойно, но внимательнее. — Я хочу узнать тебя, — ответил Вэй Усянь без тени шутки. — Таким, каким ты сам себя помнишь. Покажи то, что сочтёшь возможным. Детство, например. Он на мгновение отвёл взгляд. — И… если сможешь, заполни провалы в моей памяти. Лань Ванцзи не задал больше вопросов. В этом был он весь. Если решение принято, он не колебался. Вэй Усянь протянул руки и осторожно взял его ладони в свои. Он заметил, какие они холодные, и машинально сжал чуть крепче. — Если станет плохо, — тихо сказал он, — скажи. Я сразу выйду. — Я знаю, — ответил Лань Ванцзи. Вэй Усянь на мгновение закрыл глаза, собираясь. А затем произнёс заклинание. *** Сознание Лань Ванцзи раскрылось не сразу. Неохотно. Не потому, что сопротивлялось, а потому что привыкло быть закрытым. Вэй Усянь почувствовал это сразу и не стал торопить, входя осторожно, шаг за шагом. И вдруг возникло присутствие. Ощущение было странным. Не вторжением и не давлением. Скорее узнаваемостью. Лань Ванцзи ощутил его так, словно сквозь чужую оболочку проступило что-то знакомое до боли. Не тело. Не голос. Сам он. Тот самый Вэй Ин. Как если бы долгое время он смотрел на отражение в мутной воде и вдруг увидел его ясно. Вэй Усянь почувствовал отклик и на мгновение замер. В груди сжалось что-то тёплое и болезненное. Он понял. Лань Ванцзи узнал его. Не тем, кем он стал. Тем, кем был всегда. И впустил не потому что должен, а потому что доверял. Первым пришло детство. Тоска накрыла Вэй Усяня сразу. Густая, тяжёлая, невыносимо тихая. Она не кричала, не рвалась наружу. Она просто была, заполняя всё пространство. Облачные глубины. Маленький Лань Ванцзи, по ощущениям не старше пяти лет, шёл, держась за руку старшего брата. Он шёл ровно, не спеша, но Вэй Усянь чувствовал напряжение в каждом его шаге, будто ребёнок боялся идти слишком быстро, слишком медленно, слишком неправильно. Они приближались к дому его матери. Когда он увидел её на пороге, внутри ребёнка что-то оборвалось. Горло сжало так, что стало трудно дышать. Радость и боль сплелись в один узел, слишком сильный для маленького сердца. Эта эмоция накрыла Вэй Усяня, и он с трудом удержал равновесие внутри практики. Лань Ванцзи ждал этих встреч не как праздника. Как спасения. И каждый раз боялся, что оно будет отнято. С внутренним, беззвучным криком ребёнок вырвался и побежал. Он вцепился в неё так, словно мир собирался забрать её прямо сейчас. Его трясло. Рыдания поднимались, рвались наружу, но он не позволил себе заплакать. Это сдерживание ощущалось почти физически. Слишком раннее. Слишком жёсткое. Вэй Усяня сжало изнутри. В этом не было выбора. Только необходимость. Тихая. Правильная. Узаконенная. Мать нефритов была очень красивой женщиной. Но красота эта не скрывала истощённости, печали, безысходности. Тонкие черты лица, длинные чёрные волосы, собранные просто, без украшений. Глаза глубокие, золотисто-карие, как у сына. В них жила тихая боль. В них читалась усталость человека, который давно смирился с тем, что ничего не изменится. Сходство было очевидным. Не только во внешности. Та же сдержанность. Та же глубина, в которой боль не исчезает, а уходит внутрь. И Вэй Усянь это увидел. Не глазами. Чувством. Женщина присела, обняла его, поцеловала в лоб. Она улыбалась мягко, нежно, и в этой улыбке жила такая печаль, что Вэй Усяню стало физически трудно её выдерживать. Любовь, безграничная и обречённая, превратившаяся от долгой разлуки в боль. Лань Ванцзи помнил, как она укладывала его голову к себе на колени, гладила волосы, сняв лобную ленту. Это воспоминание было хрупким, почти священным. И в этот момент понимание пришло к Вэй Усяню с холодной ясностью. Он понял, почему эта лента была неприкосновенной. Понял, что она была не просто правилом. Она была памятью, связью, последним дозволенным прикосновением. Его сжало раскаяние, острое, как нож. Осознание того, сколько раз он относился к этому легко, не зная, не понимая. Он с трудом удержался. Лань Ванцзи помнил, как мать пела ему тихо, почти шёпотом. Как спрашивала об учёбе. А он молчал, потому что стоило открыть рот, и слёзы подступали слишком близко. Здесь, рядом с ней, он был любим. Здесь он был настоящим. А потом приходил дядя. Мальчик уходил, не плача. Только оглядывался. Он слишком хорошо запомнил слова брата: если он заплачет, ему больше не позволят приходить. Следующее воспоминание было из того же возраста. Храм предков. Строй адептов ордена с опущенными лицами. Один из них стоял на коленях посреди зала: голова склонена, руки вытянуты вперёд, ладони раскрыты, беззащитны. Лань Цижэнь стоял перед ним с каменным лицом, сжимая в руке ферулу. Вэй Усянь сразу понял, что это наказание. Маленький Лань Ванцзи весь сжался, когда раздался первый удар. Адепт тихо застонал. С каждым новым ударом стоны становились громче, всхлипы прорывались резче. Страх был ледяным, сковывающим. Он не мог отвернуться, не мог закрыть глаза. Вэй Усянь почувствовал этот страх так остро, будто он был его собственным. Беспомощный, всепоглощающий, до боли знакомый. Рядом раздался мягкий голос Лань Сичэня: — Не бойся. Если будешь прилежен, дядя не станет тебя наказывать. Слова не успокаивали. Они лишь делали страх тише, глубже, загоняли его внутрь. И Вэй Усянь вдруг ясно увидел это. Эта покорность. Эта сдержанность. Это напряжение в каждом движении. Он не просто не хотел быть наказан. Он боялся этого так сильно, что учился не ошибаться вовсе. Понимание пришло резко. Почти болезненно. Вэй Усянь замер внутри чужого воспоминания. Первый страх. Первая граница. Первый шаг к тому, кем стал Лань Ванцзи. И тогда всё встало на свои места. — Лань Чжань, тогда, со мной… Это было первое твоё наказание? Картинка сменилась, и они оказались внутри этого воспоминания. Вэй Усянь увидел себя, стоящего на коленях, удерживаемого адептами. Услышал собственный голос: — Я не покорюсь. И сразу почувствовал отклик Лань Ванцзи. Сознание сжалось от ужаса, но воля оказалась сильнее. Тело подчинилось, опускаясь на колени рядом. Движение было ровным, без сопротивления, но в нём чувствовалось напряжение, доведённое до предела. Холод сковал всё. И затем прозвучал его голос, спокойный, ровный: — Приступайте. Вэй Усянь резко вырвался из сопереживания. Воздух ударил в грудь. Он дышал тяжело, неровно, словно только что вынырнул из ледяной воды. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. — Прости, — сказал Вэй Усянь тихо. — Это было твоё первое наказание… из-за меня. Я тогда не понимал. Лань Ванцзи долго молчал, не отводя взгляда. В его глазах не было упрёка. Только глубина чувств, которые он редко позволял себе показывать. — Всё в порядке, — сказал он наконец. — Тогда ты помог мне побороть страх. Он на мгновение замолчал. — Я рад, что это было с тобой. Этого оказалось достаточно. Вэй Усянь замер, а затем не выдержал. Он притянул его к себе, обнимая осторожно, бережно, как что-то бесконечно ценное. И в этот момент понял. Под этим спокойствием, этой сдержанностью всегда жила сила, которую он раньше не замечал. И всё это время она была обращена к нему. После того как Вэй Усянь разорвал контакт, они долго не двигались. Комната будто сжалась до одного дыхания на двоих. Вэй Усянь всё ещё ощущал отголоски чужих воспоминаний. Не образы, а чувства. Они не уходили сразу, держались, словно туман, и от этого внутри было тяжело и непривычно тихо. Он первым нарушил молчание. — Ну что ж… — сказал он и попытался улыбнуться. Улыбка вышла неровной, но он всё равно довёл её до конца. — Если честно, я ожидал, что ты в детстве хотя бы раз разбил вазу или сбежал с уроков. Для равновесия вселенной. Лань Ванцзи смотрел на него внимательно. Слишком внимательно. — Ты в порядке? Вэй Усянь отвёл взгляд и пожал плечами. — Конечно. Немного промок. Бывает. Он махнул рукой, словно речь шла о пустяке. — Зато теперь я точно знаю, что ты был образцовым ребёнком. Скучно, но впечатляет. Он говорил легко, но внутри всё ещё держалась та сцена. Ребёнок, который не позволяет себе плакать, потому что нельзя. Тишина снова затянулась. — Расскажи, — сказал Вэй Усянь уже тише. — Как ты это ощущал? Слышал ли мои мысли? Не слишком резко я прервал контакт? Лань Ванцзи не ответил сразу. Он опустил взгляд, словно собираясь с мыслями. — Всё было стабильно, — сказал он. — Когда ты вошёл, я ощущал тебя. Не тело. Тебя. Он поднял глаза. — Твои мысли я слышал, когда ты обратился ко мне. Короткая пауза. — Почему ты прервал? Вэй Усянь потёр переносицу. — Потому что это было слишком. Он замолчал, затем добавил уже тише: — Я почувствовал всё. Сразу. Пауза стала глубже. — И тебя. Он усмехнулся, но криво. — Я не думал, что это будет настолько… больно. Лань Ванцзи смотрел на него, не отводя взгляда. — Я знаю, — сказал он. Эти два слова прозвучали спокойно, но в них было больше, чем в любых объяснениях. Вэй Усянь на мгновение замер. Затем выдохнул и протянул руку, осторожно коснувшись запястья Лань Ванцзи. — Спасибо, — сказал он уже серьёзно. — За то, что впустил меня. Он чуть сжал пальцы. — Я понимаю, что для тебя это непросто. Пальцы Лань Ванцзи едва заметно ответили на это прикосновение. — Мы продолжим, — сказал он. — Но не сегодня. Вэй Усянь приподнял брови. — Ты уверен? Я могу… — Не сегодня, — повторил Лань Ванцзи. — Тебе нужно время. Вэй Усянь тихо выдохнул. — Вот ведь, — пробормотал он. — Я тут делаю вид, что всё под контролем, а ты всё равно видишь. Он поднялся, потянулся, нарочито лениво. — Ладно. Перерыв так перерыв. Завтра продолжим. Я никуда не денусь. Он улыбнулся, уже ровнее. — И ты тоже. Ночью они лежали рядом, не разговаривая. Вэй Усянь долго не мог уснуть. Сознание снова и снова возвращалось к образу маленького Лань Ванцзи, к его сдержанности, к страху, к той буре, которую он научился прятать так глубоко, что никто больше не видел её целиком. Постепенно это чувство сменилось другим. Тёплым, почти болезненным. Нежностью. Он повернулся, осторожно придвинулся ближе и, не раздумывая больше, притянул Лань Ванцзи, устраивая его голову у себя на коленях. Пальцы сами нашли его волосы, мягко, медленно перебирая пряди. Как будто это было единственное правильное действие. Лань Ванцзи поднял на него взгляд. В этом взгляде не было ни вопроса, ни удивления. Только тихая, глубокая открытость, от которой у Вэй Усяня перехватило дыхание. И в этот момент воспоминание всплыло само. Пещера Черепахи-губительницы. Лихорадка, жар, обрывки сознания. Тогда он решил, что это был сон. Теперь он знал. Лань Ванцзи действительно держал его. Действительно положил его голову к себе на колени, пока он метался, не различая реальность. И теперь Вэй Усянь понимал, что это значило. Тихое утро пришло незаметно. Он проснулся не сразу. Некоторое время лежал, не двигаясь, слушая ровное дыхание рядом. Не открывал глаз, позволяя себе редкую роскошь не думать ни о чём. Когда он всё же повернул голову, Лань Ванцзи уже не спал. Он лежал спокойно, глядя в потолок, собранный, ровный, словно ночь прошла без следа. Но Вэй Усянь знал, что это не так. — Доброе утро, — сказал он негромко. — Надеюсь, я вчера не слишком злоупотребил твоим терпением. Слова прозвучали легко, почти шутливо, как всегда, когда он сглаживал то, о чём не хотел говорить прямо. Лань Ванцзи повернул голову. — Нет. Вэй Усянь усмехнулся. — Тогда отлично. Значит, я всё ещё в твоей милости. Он сел, потянулся, будто ничего не произошло. Но ощущение осталось. Что-то между ними изменилось. Стало ближе. Тише. И от этого требовало осторожности. — Мы продолжим сегодня? — спросил он уже серьёзнее. — Если ты готов. — Готов, — ответил Вэй Усянь почти сразу и, после короткой паузы, добавил: — Но сначала чай. Я предпочитаю лезть в чужие воспоминания с ясной головой. В этот раз практика длилась намного дольше. Лань Ванцзи показал ему их первую встречу, то, как сразу заметил его мастерство, точность движений и скорость, и как это не совпадало с впечатлением легкомысленности, которое производил Вэй Усянь. Он показал, как тот без приглашения вошёл в его жизнь и нарушил привычный порядок, как заставил усомниться в том, что раньше казалось незыблемым, как вскрыл то, что Лань Ванцзи годами держал под контролем. И как, сам того не замечая, занял всё пространство его мыслей. Дальше воспоминания шли непрерывно. Вэй Усянь снова и снова оказывался в ситуациях на грани, провоцировал опасность, но неизменно брал на себя ответственность за свои поступки. Он не отступал, не перекладывал вину, не искал оправданий. Лань Ванцзи чувствовал это тогда. Сначала уважение, затем нечто большее, чему он не давал имени. Восхищение. Его движения, лёгкие и точные, мгновенная реакция, способность видеть на шаг вперёд — всё это сохранялось в памяти с пугающей ясностью. А потом пришла пустота после отъезда. Пристань Лотоса. Мысли, к которым он возвращался снова и снова. Слова, которые прокручивал в памяти, будто пытаясь найти в них то, что упустил. Пруд с отцветшими лотосами. Он приходил туда один, срывал их, сам не понимая зачем, просто потому, что не мог не прийти. Вэй Усянь чувствовал это всё и был потрясён не силой чувств, а тем, сколько в них было деталей, сколько было запомнено, сохранено, удержано. И тем, как каждая попытка сблизиться лишь усиливала сдержанность Лань Ванцзи, заставляя его ещё жёстче держать себя в рамках. Желание сделать шаг навстречу каждый раз оборачивалось отступлением. И этот шаг так и не был сделан. Он увидел себя в тот момент, когда закрыл собой Мянь Мянь, и вместе с этим почувствовал боль, резкую и почти невыносимую, ту самую, что испытал тогда Лань Ванцзи, услышав его крик. Почти сразу за ней поднялась другая эмоция — острая, неожиданная ревность, от которой на мгновение перехватило дыхание. Затем перед ним развернулся бой с Черепахой-губительницей. Он чувствовал, как нарастает тревога, пока он слишком долго оставался внутри панциря, и тот ужас, который охватил Лань Ванцзи, когда стало ясно, где он оказался. Он видел, как тот сражался, раненый, с поломанной ногой, с болью, пронизывающей всё тело, с пальцами, изрезанными струной, истощённый голодом, но не допускающий даже мысли об отступлении. Несмотря на это, он продолжал, снова и снова поднимаясь, сжимая зубы, удерживая себя одной лишь волей. Имя звучало снова и снова. «Вэй Ин…» В нём была опора, то, за что он держался, когда сил уже не оставалось. И, превозмогая боль, он заставлял тело двигаться, подчинял его, находя силы там, где их уже не должно было быть, и с новой яростью бросался в атаку. Вэй Усянь увидел, как Лань Ванцзи вытащил его из пасти чудовища, отделив голову от тела, как удерживал его, едва стоя на ногах, и передавал ему последние духовные силы, не позволяя уйти. Затем пришла другая боль, тише, но не слабее. Это был момент расставания. Лань Ванцзи передал его Цзян Фэнмяню и вернулся в Облачные глубины, не позволив себе остаться. Всё уже произошло, и изменить это было невозможно. Потом были поиски. Месяцы, наполненные упорным, почти безнадёжным стремлением найти его после уничтожения ордена Цзян. Не было ни следов, ни ответов, только одно имя, к которому он возвращался снова и снова. И наконец встреча. Перед ним стоял уже не тот человек. Изменившийся, отдалившийся, чужой. Старейшина Илин. И слова, брошенные ему в лицо: «Что вообще может знать о моей душе посторонний человек!» Они ударили больно, не вспыхнули и не исчезли. Остались. Посторонний. «Давай прервёмся. Я не могу сам разорвать контакт», — прозвучали в его сознании мысли Лань Ванцзи. Вэй Усянь сразу вышел из практики. Они снова сидели молча, не находя слов. Вэй Усянь раньше не представлял, что за холодной сдержанностью и безупречным самообладанием может скрываться такая глубина чувств. Они были сильными, почти невыносимыми, и от этого ещё более тихими. Слишком долго им не давали выхода. — Жаль, что я тогда не понял, — сказал он наконец. — Если бы знал… Он не договорил. — Я бы не причинил тебе столько боли. Пауза стала плотной. — И, возможно, не остался бы один. Он замолчал, на мгновение уходя в себя, и затем добавил тише: — Хотя… нет. Слова дались не сразу. — Наверное, лучше, что я не понял. Он усмехнулся едва заметно, без веселья. — Я и так едва не утащил тебя за собой. Лань Ванцзи смотрел на него, не отводя взгляда. — Ты не тащил, — сказал он спокойно. Короткая пауза. — Я шёл сам. Следующее «сопереживание» оказалось самым тяжёлым. Вэй Усянь ясно почувствовал, насколько сильно Лань Ванцзи тревожился за него из-за тёмного пути. Он видел, как тот проводил дни и ночи в библиотеке Гусу Лань, перелистывая древние трактаты в поисках ответа, способа вернуть его обратно. Видел момент, когда Лань Ванцзи понял, что он лишился духовных сил, и ту боль, с которой принял это. Он был уверен в причине. И ошибался. «Лань Чжань… ты единственный понял, что со мной произошло. Только перепутал причину и следствие», — с горечью подумал Вэй Усянь. Затем воспоминание сменилось. Их первая близость. Та самая охота, повязка на глазах. Вэй Усянь не знал тогда, что Лань Ванцзи был рядом с самого начала. Что наблюдал, не решаясь приблизиться, удерживая себя дольше, чем мог. Он увидел себя его глазами. Юный. Беззащитный в этой вынужденной слепоте. Открытый. И почувствовал, каким он был для Лань Ванцзи. Слишком притягательным. Каждое движение, каждая линия тела, поза на ветке, звук флейты: всё складывалось в нечто, от чего невозможно было отвести взгляд. Он видел, как сам почувствовал чужое присутствие, но не стал снимать повязку. Позволил подойти ближе. Лань Ванцзи приближался медленно. Он едва заметно дрожал, и с каждым шагом его дыхание становилось глубже, а сердце билось быстрее. Он не ответил ни на один вопрос. И когда оказался совсем рядом, уже не смог остановиться. Он перехватил его запястья, не давая снять повязку, и коснулся его губ. Вэй Усянь сначала дёрнулся, пытаясь вырваться, но в тот же миг замер. Прикосновение оказалось неожиданным. И слишком настоящим. Когда он ответил, это стало последней границей. Лань Ванцзи окончательно утратил контроль. Поцелуй стал глубже, настойчивее, в нём не осталось ни сдержанности, ни привычной отстранённости. Только чувство, которое слишком долго удерживали. Сердце билось неровно, тело выдавало напряжение, и каждая секунда давалась всё труднее. Немного придя в себя, Лань Ванцзи слегка прикусил нижнюю губу Вэй Усяня и поспешно отстранился. Он исчез так же внезапно, как появился, прихватив с собой цветок, приколотый у него на груди. Дальнейшие воспоминания становились всё тяжелее. С каждой новой встречей расстояние между ними только увеличивалось. Вэй Усянь всё сильнее закрывался, становился всё более чужим. В конце концов в Безночном городе они встретились уже как противники, хотя для Лань Ванцзи это никогда не было так. Вэй Усянь ясно почувствовал, в каком отчаянии тогда находился Лань Ванцзи. Бессилие перед тем, что происходило, невозможность что-либо изменить, понимание, что старейшина Илин ищет смерти и не слышит его. Он был готов стать для него щитом, несмотря ни на что, даже на присутствие собственного брата, лишь бы остановить это. И тогда всё оборвалось. Погибла Цзян Янь Ли. В тот миг, когда раздался крик Вэй Усяня, что-то внутри Лань Ванцзи надломилось. А затем начался кровавый хаос, тот самый момент, когда Вэй Усянь использовал Тигриную Печать. Он увидел, как после битвы Лань Ванцзи подхватил его, почти безжизненного, поднял на Бичэнь и увёл с поля боя. Затем принёс на гору Луаньцзан и приказал оставшимся там людям уходить, предупреждая, что скоро придут за ним и убьют всех, кто окажется рядом. Но они не ушли. В течение нескольких дней Лань Ванцзи пытался восстановить силы, свои и его. Он обрабатывал раны, делал перевязки, спокойно и сосредоточенно, пока не наткнулся на шрам в том месте, где должно было находиться золотое ядро. Там была пустота. Понимание пришло сразу. Вэнь Чжу Лю уничтожил ядро ещё тогда, прежде чем сбросить его на Луаньцзан. Но шрам не давал покоя. Мысли следовали одна за другой, быстрые и чёткие. Вэнь Цин могла попытаться восстановить ядро. Значит, дело было не в тёмном пути. Значит, он всё это время ошибался. Осознание было резким и беспощадным. Когда Лань Ванцзи увидел тело Вэй Усяня целиком, с отметинами прожитых лет, он уже не смог сдержаться. Следы от Цзы Дяня, ожог от тавра, рана от стрелы на предплечье, глубокий шрам на груди, зажившая колотая рана на животе, свежий след от меча на плече. И за всем этим истощение, доведённое до предела. Перед ним разворачивалось слишком многое. Но слишком поздно. От прежнего Вэй Ина почти ничего не осталось. Перед ним было тело человека, который слишком долго нёс на себе чужую боль и в какой-то момент перестал различать, где заканчивается она и начинается он сам. Сколько бы Лань Ванцзи ни вливал в него духовную энергию, она уходила, не задерживаясь, словно исчезала в пустоте. Он пытался достучаться до него. Снова и снова. В отчаянии он заговорил вслух, сказал то, что так долго держал внутри. Признался. Но Вэй Усянь сидел неподвижно, с остановившимся взглядом, словно не слышал ни одного слова. — Убирайся. Только это. Именно такую картину застали старейшины ордена Гусу Лань. Голос Лань Ванцзи прозвучал в сознании тихо и ровно: — Вэй Ин, на этом всё. Дальше я не видел тебя живым. Давай остановимся. Вэй Усянь не сразу ответил. — Я хочу пройти этот путь с тобой до конца, — сказал он наконец. — Пожалуйста, покажи, что было дальше. — Ты и так знаешь, — ответил Лань Ванцзи. — Я не хочу, чтобы ты это видел. — Пожалуйста, — повторил Вэй Усянь тише. — Ты ведь тоже хочешь увидеть то, что тебе будет тяжело принять. После этих слов Лань Ванцзи замолчал. Он действительно хотел знать всё. — Хорошо, — сказал он. — Но ты ничего не скроешь от меня. И он продолжил. Несмотря на ранения, полученные в Безночном городе, он тогда сражался до последнего. Ни тридцать три старейшины, ни Лань Сичэнь, ни Лань Цижэнь не могли его остановить. — Ванцзи, — голос Лань Сичэня звучал отчаянно, — неужели ты не видишь, что господин Вэй утратил волю к жизни? Он не хочет жить после того, что потерял. Твоя жертва ему не нужна. Ты лишь погубишь себя. Вэй Усянь, находясь внутри воспоминания, невольно откликнулся: «Послушай его. Он прав. Я тогда уже был мёртв». — Ты не сможешь спасти его, когда за ним придут, — продолжал Лань Сичэнь. — Посмотри на него. Ему это не нужно. Мы пришли за тобой, не за ним. Клянусь, мы его не тронем. Просто вернись с нами в Облачные глубины. Лань Ванцзи ответил сразу: — Нет. Я умру вместе с ним. Слова прозвучали тихо, но в них не было ни тени колебания. Бой продолжался, пока силы окончательно не оставили его. Лишь тогда старейшины сумели схватить и обезоружить его. Лишённый возможности сопротивляться, он всё равно не переставал повторять, снова и снова, словно это было единственное, что удерживало его: — Дайте мне умереть с ним… Дайте мне умереть… Потом, уже в Облачных глубинах, звучали долгие речи Лань Цижэня, спокойные и настойчивые уговоры Лань Сичэня. Вэй Усянь слышал их вместе с ним, но слова терялись, не доходя до сознания. Всё, что оставалось в этом потоке, сводилось к одному имени, которое снова и снова поднималось из глубины, перекрывая всё остальное. Вэй Ин. И вместе с этим именем перед глазами вставал образ, от которого сжималось сердце. Когда Лань Ванцзи восстановил силы, он сам пришёл к старейшинам, против которых поднял меч. Без колебаний опустился на колени и принял наказание, словно это было единственным, что ещё имело смысл. Вэй Усянь чувствовал это вместе с ним. Первый удар. Боль была такой, что на мгновение выбивала дыхание. Второй, третий, следующий — и вскоре она перестала быть чем-то отдельным, слилась в сплошное, непрерывное ощущение, заполняющее всё тело. Дисциплинарный кнут рассекал плоть снова и снова, доходя до костей, оставляя после себя жгучую, неутихающую агонию. И всё это время он молчал. Вэй Усянь чувствовал, как с каждым ударом тело слабеет, как границы сознания начинают размываться, но внутри оставалось одно, неподвижное и ясное. Вэй Ин. Я хочу умереть с тобой. Эта мысль держала его. Не давала потерять сознание. Не позволяла отпустить. Вэй Усянь ощущал это так, будто сам стоял на коленях под ударами, и от этого становилось невыносимо. Боль тела была ничем по сравнению с тем, что разрывало Лань Ванцзи изнутри. Сознание снова и снова возвращалось в Безночный город. К тому крику, разорвавшему всё вокруг в миг гибели Цзян Янь Ли. К пустому, потухшему взгляду после, в котором уже не было ничего, за что можно было удержаться. Вэй Усянь увидел себя таким, каким он тогда стал. И не смог отвести взгляда. Тот, кто ворвался в его жизнь как вихрь, кто смеялся, шутил, не отступал ни перед чем, кто был ему дороже всего, теперь умирал сломленным и одиноким на горе Луаньцзан. И вместе с этой картиной внутри Лань Ванцзи жило только одно желание. Чтобы всё закончилось. Чтобы боль оборвалась. И чтобы он смог наконец пойти к нему. Много дней он не мог ни встать на ноги, ни даже дышать без боли. Когда Лань Сичэнь сообщил, что старейшина Илин погиб от руки Цзян Чэна, внутри всё оборвалось. Почти без сил, едва удерживаясь в сознании, он выпил до последней капли оставленный ему отвар, покинул Облачные глубины и отправился на гору Луаньцзан. Он хотел найти останки Вэй Усяня, убедиться, что его больше нет, и после этого покончить с собой. Но на горе не оказалось ни тела, ни вещей, ни малейшего следа. Вэй Усянь словно исчез, растворился без остатка, как тогда, когда пропал на три месяца. Лань Ванцзи бродил по склонам, где так долго жил старейшина Илин, не в силах ни уйти, ни остаться. Он снова и снова пытался призвать его душу, расспрашивал духов, цепляясь за любую возможность, но каждый раз сталкивался с пустотой. Наконец ему удалось призвать дух заклинателя, погибшего в тот день. От него он узнал, что, когда заклинатели ворвались в пещеру, старейшину Илин разорвали его же мертвецы. Услышав это, Лань Ванцзи впервые в жизни закричал. Он рухнул на колени и разрыдался, больше не пытаясь удержать боль внутри. Когда дыхание немного выровнялось, решение уже было принято. Он вынул Бичэнь из ножен и поднял его, направляя остриё к собственной груди. В этот момент раздался слабый, едва различимый стон. Лань Ванцзи замер, вслушался и, поняв, откуда доносится звук, мгновенно бросился к дереву. В глубине дупла он нашёл А-Юаня, едва живого. Он поднял ребёнка на руки и сразу же взмыл в воздух. Бичэнь нёс их к Облачным глубинам, одежда Лань Ванцзи была пропитана кровью, и с каждым мгновением становилось всё труднее удерживаться в сознании. Он держался за это хрупкое тепло, за тихое дыхание у своей груди, как за единственное, что ещё связывало его с жизнью. Когда он достиг Гусу, силы окончательно покинули его. Он передал ребёнка Лань Сичэню и произнёс едва слышно: — Мой сын. Вэй Усянь почувствовал, как в этот момент что-то внутри него оборвалось. Он понял. Понял, что в ту секунду Лань Ванцзи выбрал жить. Не ради себя. Ради него. Ради того, что от него осталось. И сразу же после этих слов Лань Ванцзи потерял сознание. Вэй Усянь резко прервал сопереживание. Тишина повисла тяжёлая, давящая. Вэй Усянь сидел неподвижно, опустошённый до такой степени, что не мог ни говорить, ни даже удержать мысль. Лань Ванцзи вышел, оставив его одного. Ему тоже нужно было время. Сначала внутри было пусто. А потом всё обрушилось сразу. Как он мог не знать. Почему не видел. Почему решил, что Лань Чжань его ненавидит. Лань Ванцзи хотел умереть вместе с ним. Не требуя ничего. Не ожидая ответа. Сколько боли он вынес. Из-за него. Мысли накатывали одна за другой, сбивая дыхание. Почему из-за него страдают все, кто оказывается рядом. Что с ним не так. Он не сразу понял, что его трясёт. Сначала показалось, что это просто холод. А потом из груди вырвался звук. Смех. Пустой, глухой, лишённый жизни. Он смеялся и не мог остановиться, будто это было единственное, что удерживало его от чего-то худшего. Дверь распахнулась резко. На пороге появился Лань Ванцзи. Смех оборвался сразу, на самой высокой ноте. Вэй Усянь поднял на него взгляд. Пустой. Лань Ванцзи замер. Этот взгляд он уже видел. И от этого внутри всё похолодело. Мысль пришла мгновенно. Он бросил взгляд на гуцинь. Вэй Усянь уловил это движение. — Сыграешь мне «Очищение сердца»? — произнёс он тихо, почти беззвучно. — Не утруждайся. Это помогло бы, если бы я впал в ярость. Или захлебнулся ненавистью. Он перевёл дыхание и, заметив растерянность в глазах Лань Ванцзи, попытался собраться. — Прости. Я тебя напугал. Я… в порядке. Лань Ванцзи не стал отвечать. Он шагнул вперёд и притянул его к себе. Вэй Усянь дрогнул. Он пытался сдержаться, но тело выдавало его, сотрясаясь беззвучными, сухими рыданиями. Он прижимал Лань Ванцзи осторожно, почти бережно, будто боялся причинить боль, будто раны всё ещё были свежими. — Лань Чжань… я… — слова путались, ломались. — твои чувства… я не достоин… Он судорожно вдохнул. — Сколько боли я тебе причинил. Прости… Лань Ванцзи не дал ему договорить. Он наклонился и заставил его замолчать поцелуем. Когда он отстранился, его голос прозвучал тихо, но ясно: — Вэй Ин. Это я был недостоин тебя. Вэй Усянь замер, не веря. Лань Ванцзи смотрел на него спокойно. — Моя любовь была эгоистичной. Я пытался изменить тебя, навязать тебе свои правила. Поэтому ты отталкивал меня. Он на мгновение замолчал. — Но я видел, что ты всё равно подпускал меня ближе, чем других. Ещё одна пауза. — Я смог принять тебя таким, каким ты был, только потеряв. Его голос стал ещё тише. — Это ты меня прости. Он протянул руку и коснулся щеки Вэй Усяня, большим пальцем осторожно стирая следы невидимых слёз. Затем наклонился и прижался лбом к его лбу, оставаясь так близко, что их дыхание слилось в одно. Ни один из них больше не пытался говорить.