Трудный, но романтический жизненный путь.

      ***       В начале жизни Джону кажется, что это дано всем.       Годам к шести он понимает, что это его личное проклятье — нелепая врожденная способность чувствовать физическое и душевное состояние окружающих его людей. Это невозможно выключить, только пустить себе в лоб заряд дроби из отцовского ружья. Об этом он начинает задумываться довольно рано, но руки коротки. Здравый смысл подсказывает этим воспользоваться, однако Джон быстро спотыкается о подлость, что эта мерзкая милость природы не отражает направления чужих эмоций, а о причинах людских намерений можно только догадываться. И если Джон чувствует, что управляющий их небольшим поместьем люто зол, то понять кого конкретно он хочет убить — неверную жену или нассавшую в ботинки кошку — не удается.       К четырнадцати годам все восхищаются его легкой рукой и способностью успокаивать и сопереживать. Пророчат карьеру доктора или адвоката.       Идиоты! Повзрослев и набравшись опыта, он поймет, как сильно промахнулся. Поймет, что выбрав профессию, наполненную людскими отходами, он станет эмоциональной свалкой чужих чувств и общественным балаганом для аффективных паразитов. И после выматывающего ночного дежурства, его, изможденного мужика, в очереди в «Теско» будут обзывать истеричкой, за то, что он не может двигаться быстрее. Он остро чувствует их лютую ненависть, и от этого он чуть не плачет. Он действительно малость истерик, но он еще и эмпат. Сейчас, на кассе в «Теско», находящийся на грани.              ***       Папаня — заурядный среднестатистический пропойца. Такие модификации последней версии «святого Патрика» встречаются на каждой второй кухне их городка независимо от благосостояния и титула. У них плохо с юмором, наблюдаются обиды на жену, а порывы начинаются и заканчиваются на трактовках тлена бытия за барной стойкой.       Папаня ежедневно оттачивает его дар и шлифует его грани. Он делает возможности Джона уникальными. Когда папаня, вдребезги пьяный, поднимается по лестнице, Джон очень тонко чувствует, что произойдет сейчас, с кем и в какой последовательности. По неверным движениям, колыхающимся эмоциям и едва заметной мимике отца, Джон уже знает, что их ждет, хотя этот придурок еще и не задумал такого. Когда тебя бьет тот, кто сильнее и опытнее, ты учишься заранее читать его эмоции и очень быстро приспосабливаешься, чтобы выжить.       Зверинец этот сорганизовался в одном месте, а Джону просто не повезло рандомно в нем родиться. Так бывает. Когда-то богатый дом, какой-никакой титул. Родившись искренним и добрым, Джон не мог понять, что должен чувствовать к этим вроде бы близким людям. Сначала его преследовали чувство вины и жалости. С возрастом в нем крепла дикая ненависть к ним. Далее им больше руководила не сколько мораль, сколько необходимость выжить.              ***       В школе банальный кавардак — уставшие учителя и презрение уродов всех степеней дебильности к желающим учиться. Местная экзотика, как же без нее. Не толстый рыжий парень и не очкастый ботан, а азиатская девчонка. Дочка японки, левым переломанным крылом залетевшей в их недружелюбный край. Судачили, что азиатская мадам сбежала из богатой семьи, родила дочку от любимого мужчины, а теперь побирается, убирая чужие дома.       Девчонку зовут Ай, и это означает любовь. Ее глазки узкими щелками натянуты на маленькую черепушку. Зубки веером, ножки колесиком. Пергаментная кожица «румынского оттенка» подчеркивает паутинки синих вен. Плоское кукольное личико безэмоционально и постоянно улыбчиво, что в их северной стороне считается фальшивым. Глядя на нее окружающие брезгливо поджимают губы.       Для Джона Айка — первая красавица и чудо. Ее эмоции чисты и искренни, как ледяная вода, что в роднике у старой мельницы. Ее смех, как колокольчик на уздечке пони Гарри. Они чувствуют друг друга независимо от расстояния, Айка никогда не врет Джону, и только с ней он может делиться сокровенным. — Бедняжка, кто же возьмет ее замуж?! — Кажется, мать Джона жалеет экзотичную девчушку, но это не так.       Джон чувствует жар ее глумления и эгоистичную радость за Гарри. Его сестра экстравагантна и в тоже время не выбивается из общего забора местных леди. — Я женюсь на Айке! — Джон еще не понимает, что такие заявления наказуемы, но папаня после первой стопки добрый: — Дурак! Выбирай женщину отечественного производства! — И целует мать.              ***       Ужасная сестра отца, шикарная женщина сорока пяти лет.       Тяжелой утицей она вплывает в их дом и после долгих общественных объятий Джона пихают к ней в лапищи. Он даже помнит тот день, когда она впервые прижимает его лицо к своему паху. Он чувствует запах несвежего белья, мочи и еще чего-то прелого, и душного, и Джона тошнотворит. Первое время он врывается и убегает прочь блевать. Все дико осуждают его. Скверный мальчишка! Тетя так любит его, так любит! Все причитают вокруг, какая он злюка неблагодарная.       Но Джона не обмануть. Теткины эмоции пахнут как горелый попкорн, и на вид как отсыревший попкорн и если лизнуть, то точно будут прогорклым попкорном. От объятий не увернуться.       Однажды она приглашает его в библиотеку. Спрашивает, нравятся ли ему девочки. Джон чувствует подвох и осторожно отрицает Айку. Тогда тетка говорит, что хочет ему кое-что показать. Наклоняется и мягко целует его в губы, а вот и ее язык. Тело каменеет, омерзение бьется в горле, и кажется он сейчас потеряет сознание. Тетка шепотом советует ему расслабится и погрузится в собственные ощущения. И Джон честно погружается в выгребную яму человеческих эмоций.              Их тонко-касательные отношения продолжаются уже некоторое время, и Джон чувствует, что это лишь часть негласной стратегии. Мать емко-мстительная обычно, вдруг удивляет своим терпением. Чуть натянутая улыбка, слегка приподнятые брови. Джон давно подозревает, что мать чувствует других людей ловчее, чем он. По ее скупым, неприметным кивкам отцу, по едва ощутимым эмоциям свершившийся радости Джон чувствует, что мать преисполнена ликования от лихо проведенной сделки. Прохиндейское подобострастие отца Джон чувствует впервые, и впервые за долгое время видит, что в семье снова завелись деньги.       Каждый приезд тетки — бой с самим собой и испытание на прочность. Джон не может перестать бояться, тетка смакует его панику и вылизывает его страх. Кусает его тело и выворачивает его душу. Она спрашивает, хочет ли Джон побывать у нее в гостях, целует, валит на спину и зажимает. Она спрашивает у матери Джона, отпустят ли его погостить. Его мать очень польщена, такая успешная женщина интересуется им. Советует Джону быть покладистым, приказывает просить средств на образование.       У тетки потрясающий дом. Джон напуган до предела и не может противостоять. Остается слушать, что он, не оскверненный сексом, так вожделенно пахнет. Она хочет сохранить его запах навсегда. Она и раньше просила мать следить, чтобы Джон не общался с девочками.              Примитивные способы снятия напряжения у лиходейки становились все жесточе и гаже. Постепенно они превращались для нее в что-то вроде наркотика, маниакальной зависимости от генитальных увечий и проталкивании пальцев в сопротивляющиеся дырочки. Джон не выдерживал, пытался драться, грозился все рассказать отцу. Тетка очередной раз раскаивалась и плакала, повторяла десятки раз, что любит его, обещала все радости жизни и оплатить учебу. Джон путался в гамме ее противоречивых эмоций, но холод в ее глазах и жестокость каждый раз граничили с откровенным зверством.              ***       Утро отличается от остальных лишь тем, что Джон чувствует, что его окончательно продают. Тетка давно предлагала забрать его к себе. Экономически выгодное для всей семьи насилие, но Джона не купить посулами от чистого сердца и больной головы. Он отказывается на отрез и эмоции семьи взрываются фейерверками бешенства. И если раньше его жизнь проходила в чистилище, то теперь это выход прямо в ад.       Угроза изгнания из семьи реальна как никогда. Жаловаться бессмысленно. Школьный настоятель учит терпеть. Мать может затравить до беспамятства. Отец может убить. Тетка убьет точно.       Что же делать?       Эмоциональные системы защиты еще не работают, физически он не может себя защитить. Он в полной власти этого тирана. А выхода два. Или уйти из своего тела, или уйти из дома, но перспектива остаться без образования невыносима. Все предки по отцовской линии получали образование в Кембридже, и Джон очень надеялся на это. Он тоже хотел признания общества в неясной для него пока форме.              Айка по-восточному хитра и терпелива. В ее некатолической вере другие принципы, и она видит выход, который не видит Джон. У Айки идеальный план. — Она любит кататься с тобой на лодке. Утопим ее! И кара твоего Господа тут совершенно не причем! Но важно продать это за несчастный случай.       Айка четко понимает лживый взрослый мир. Она давно что-то скрывает от Джона. Он пытается поймать ее взгляд. В душу просачивается подозрение, что и Айке достаются не только липкие взгляды, пока ее мать стирает чужие простыни.       Укусы наслаиваются одни на другие, и никому нет дела, что он болен. Мать отворачивается, когда он хромает по лестнице. Отец упорото пьяный каждый день. Гарри издевается в открытую. Настоятель учит терпеть и приводит в пример человека, нарисованного под куполом церкви, на ремонт которой тетка пожертвовала серьезные деньги. Джон и сам был воспитан в искренней католической вере и вроде бы не надоедал Господу глупыми просьбами легкой учебы или новых ботинок. Но если раньше, при достаточно силе воображения, Джону удавалось убедить себя, что Господь все же где-то есть и как бы заботится о нем, то сейчас этот парящий под куполом церкви человек похоже глух и слеп, и мольбу Джона прекратить кошмар, он не слышит.       Ждать некогда. Еще один теткин визит, и он лишится всех нежных выступающих частей тела. Айка права — если сдаться, легче не будет, и глупо умирать из страха перед смертью.       Он все для себя решил. Он обменяет свою жизнь на ее убийство.              Убить.       Но как?       Ему лишь восемь. Он мелкий и невзрачный. В нем уже присутствует намек на невысокий рост и коренастость, и он страшно боится тюрьмы. — Тебе всего восемь! Они не посадят тебя в тюрьму! Я буду с тобой. Я отдам тебе свою силу. — Айка прикладывает к его груди сжатые ладошки, — чувствуешь?       Джон чувствует ее независимо от расстояния. Это его человек. — Надо столкнуть ее с лодки и не давать ей всплыть пока не захлебнется! Тебе нужно научиться не дышать под водой.       Мать Айки рассказывала красивые легенды о ныряльщицах за жемчугом, задерживающих дыхание на смертельное, казалось бы, время.              Вода в озере почти ледяная. Времени почти нет, но Джон упорный ученик. Его достижение лишь три минуты и двадцать секунд, отмеренные отцовским хронометром в тощей Айкиной ручонке. — Я вырасту. Этот ад закончится. Они все сгинут, и я женюсь на тебе. Обещаю.       Джон коряво изъясняется на японском, это их тайный язык. Айка смотрит на него доверчиво и благодарно.       Их дико беспокоили вопросы — удастся ли ему обмануть свою мать, и умеет ли каракатица плавать. Джон нервничал так, что отощал как бездомная собака.              И серо, и собирается дождь, но другого шанса не будет.       Сегодня или никогда, и Джон с трудом уговаривает тетку прокатиться на лодке. Через два дня он отчаливает к ней в поместье, где она без сомнения откусит ему все выступающие части тела и порвет все дырки. Джон гребет изо всех сил, в руках — весла, в душе — яростное желание ее смерти. Решетки социальных принципов проломлены вчера, а завтрашняя тюрьма ещё кажется мифом.       Середина пруда, до одиноких рыбаков по полста метров.       Сейчас или никогда.       Тишина и легкий интимный туман. Тетка тянется развести его колени. Вожделеющая рожа источает тухло-коричневый невыносимый аромат, но Джон спокоен, как никогда, и высылает ей взамен порцию елейной ненависти.       Не сегодня любимая тетя.       Не сегодня.       Триумф зла с обеих сторон для Джона подобен надвигающемуся урагану. — Ой, что это? — он лихо отвешивает ей полкило любопытства и наклоняется за борт.       Удивившись, тетка склоняется над водой, и Джон резко дергает лодку на бок. Он намеревается столкнуть тетку за борт, но ненависти и сил оказывается столько, что неожиданно для себя он переворачивает лодку. Потом, став взрослым, и просчитав свои шансы, он каждый раз пугался, что ему тогда просто несказанно повезло. Может быть ему помогла судьба. Может Айка.              Все совсем не так, как представлялось или снилось.       Вода ледяная и мутная. Рыбий теткин рот. Платок за ее спиной как крылья демона. Пузыри, переливаясь ненавистью и удивлением, ползут наверх каскадом. Муть эмоций, огрызки страха. Теряется чувство пространства и времени. Тетка беспомощна как топор — она не умеет плавать и хватается за него руками. Ее дикие мольбы о спасении каленым железом режут Джону душу. Он содрогается. Он начинает сомневаться. Он тянется к Айке, бесполезно расходуя ее поддержку.       Айка прямолинейна, стоя на берегу пруда, — на этом свете есть место только одному из них! А если Джон не прав, то его Господь может остановить Джона прямо сейчас.       Но этого не происходит.       Желание выжить сильнее всего, а с Богом он как-нибудь потом договорится. Не дать ей всплыть, избегать ее рук. Ее тупая боль в груди ощущается радостью освобождения. Он запинывает ее ногами и зеркалит ей ее же агонию — сдохни тварь! И зорко следит под водой по сторонам. Рыбаки наверняка будут пытаться им помочь. Последнего, обещанного описаниями утопления пузыря все нет, но тетка вдруг перестает барахтаться. Ее удивленное и злое лицо еще хранит печать недоумения, но эмоции вдруг обрываются, и Джон впервые чувствует тишину ее величества смерти.       Тишина холодная и немая.       Последний кувырок. Он толкает тетку ногами в плечи, отправляя ее в темноту. Ее искаженное злобой лицо он не вспоминал более.       И она никогда ему больше не снилась.              Его вытащили и обогрели. Тетку искали трое суток.       В участке его колотило как в лихорадке. Главное теперь самому все не запороть. Он тянулся к Айке, она словно стояла рядом, помогала не договаривать, не понимать, ни в чем не признаваться. Прежде за ним грехов не водилось. Послушный, незаметный, показушный. Мать стояла рядом, мрачно вчитываясь, отчего желудок наполнялся мучительно реальным страхом. Джон чувствовал, как она потрошит его сознание и зеркалил ей страх утопления и горе о тетке. Мать не верила ему ни на грош. Тюрьма, скандал и позор стали ее любимыми словами.       Дом стал страшным местом.       Потом и его не стало.       Поместье продали, спасать было нечего, да и не хотелось в память ни одной их вещи. Богатые родители — это преимущество, а они теперь униженные и почти разоренные. Гарри осталась с отцом и матерью. Он сбежал, даже не попрощавшись. С сумкой омалевшей ему одежды и коробкой с бабушкиными пуговицами и ее поздравительными открытками. Сбежал в ирландскую школу, куда его взяли бесплатно из жалости. Практически приют, который неожиданно оказался единственным пристанищем, где он ощутил безопасность, защиту, комфорт и поддержку таких же страдальцев. Он без сожаления выкинул из своей жизни чувство горестной обездоленности. Мир без этих якобы близких людей на некоторое время стал чудесен, как трезвый когда-то отец.       В новой по-иезуитски католической школе он каждое утро маскировался под упорото верующего, но не было той молитвы, с которой он обратился бы к Богу. А что он ему скажет? Прости мне это гнусное убийство? Он совершил тяжелейшее преступление, однако и на раскаяние он не торопился. Если Бог обязательно накажет, то почему тогда людей сажают в тюрьму? Если на все есть воля божья, то в чем тогда был его, Бога, план? Обязательная зубрежка библии не приносит понимания. Спасенный Ноем зоопарк и беременная девственница не впечатляют.       Религия Айки кажется забавной. Теория неотразимого, где нет добра и зла, есть истина и ложь. Нет богатых и бедных, есть мудрые и глупые, а все остальное — инфантильно-религиозная плесень.              ***       За год до окончания школы жизнь вновь становится какой-то плохо выносимой. Вот он — юный, крепкий, вся жизнь впереди, но денег на обучение нет. Джон не может конкурировать с гениями по объему памяти и логике, и гранты на учебу тоже не про него. Где наскрести денег на суровое медицинское образование, как он планировал с детства? У отца должны остаться деньги с продажи поместья. Упиться на такую сумму просто невозможно! Отец по жизни ничего не заработал, это и его, Джона, доля наследства! Джон не раз умолял отца о финансовой поддержке, то был три раза проклят и десять раз послан в трубу. К матери было не подступиться.              На ум не приходит ничего, реальнее всего — кража.       Семья воровство так просто не оставит. Не хочется готовиться к возможному убийству, но второй раз презирать заповеди Господа уже легко. Это не лицемерие, Джон знает про себя практически все. Он никогда не станет бравым спецагентом Католической церкви. При апокалипсисе он лучше будет тусить с мародерами, чем протухать в бункере, но второе задуманное преступление уже не детская спонтанно-безмозглая преступность.        — Выпьем сынок! — После первой халявной рюмки папаня жутко добрый.       Еще можно передумать, но алкоголь не способствует правильным решениям. Папаня будет утром мутный от паники и дикого похмелья. Остается спереть коды доступа к его банковскому счету и аккуратно поставить у его кровати бутылку метилового спирта, а там Господь пусть сам решает, кто в этой алкодраме прав. Папаня и так скоро отбросит свои тощие копыта от самогонного пойла и туберкулеза.       Риск на грани сумасшествия — крутое ощущение, но все деньги оказались на счетах у Гарри. — Это воля папы! — верещала прижатая к стенке Гарри с некоторой гордостью, как будто бы совершала громаднейший подвиг. Приятно быть любимым ребенком в семье. — Помоги мне получить образование! Я выучусь и отдам тебе втройне!       В состоянии экзистенциальной полусмерти Джон был согласен на любые жертвы, но хитроверченность Гарри с возрастом только набирала обороты. Джон чувствовал, что даже если он продастся ей в рабство, она ничего ему не даст.       В смерти отца у Джона не самое железобетонное алиби, но у полиции нет времени на дохлого пропойцу. На похоронах Джон в одиночестве размазывает финальные сопли. Мать их презирает. Гарри на деньги семьи гоняет скуку в Лондоне.              Если судьба отказывает тебе в прошении и не раз, необходимо остановиться и прислушаться. Айка сколько раз твердила Джону эту прописную истину, но он был часто слишком самоуверен, чтобы притормозить и оглядеться.       А стоило.       Через неделю отчаяние сменилось ликованием, когда Джон едва смог увернуться от примененного к его семье академически продуманного насилия. Денег, которые вампиро-черти выдрали у болтливой Гарри, ему бы хватило бы и на три срока обучения, но Джон мог только бессильно радоваться, что не замарался хотя бы в их дележке. Что с нищего возьмешь, помяли бока и выкинули у свалки. Теперь рыдающая Гарри вызывала у Джона лишь тошноту своей наивностью и глупостью. Оставалась лютая злость на отца, который жил не как, заставлял его, и задолжал очень опасным людям. И не придумал ничего чудовищнее, чем перевести беду на дочь. Объяснять поступки ненормальных людей нет смысла, потому, что объяснений просто нет.       Джон вытер из своих воспоминаний каждое из этих событий.       Все вон!              ***       Круг дерьма — уникальная геометрическая фигура — не вырваться.       Денег на обучение нет. Джон старался себе не врать, но понимал, что отправил на тот свет отца впустую. Он так долго просил о чуде, но затея эта с самого начала была бессмысленной, потому что он обращался не к Богу и не к черту, а «вникуда». Еще полгода в школе и в ни куда. «Вникуда» — имя его будущего, и жизнь снова начинает напоминать сильно раскрученное разочарование.       И мокрый снег, и ветер, и Рождество, но не для всех. Жестокие религиозные посты — не для растущего тела, перекусить бы чем, но и на это денег нет. Стойко оторвать влюбленно-жадный взгляд от гастрономической рождественской витринной паранойи. Заставить себя шагнуть в снег дальше. Обойти небедную семью, на странном языке умиляющуюся заводному кролику в витрине. Чужая семья переливается эмоциями гармонии и любви, и щедро дарит их окружающим. Джон притормаживает, чуть приворовывая их. Обманка, но так приятно чувствовать, будто и его здесь тоже любят.       Шаг, еще шаг. Что это? Он знает этот язык!       — Что вы только что сказали?! — Он разворачивается.       Он неуважительно вцепляется в рукав старика, точно вычисляя главу семейства. Старик источает мудрость и успокаивающее терпение. Он внимательно смотрит на Джона и повторяет фразу. Чужеземные слова пропечатаны на подсознании Джона, глубже, чем родной английский или язык Айки. Знакомые до боли, но смысл ускользает. Не зная с чего начать, Джон плывет по своей эмоциональной памяти и с усилием вспоминает колыбельную, которую напевала ему бабушка, так рано его покинувшая. Старик улыбается, а откровение подобно ужасу. Оказывается, это идиш. Практически мертвый нидерландский диалект вызывает дикую слабость в коленях. Сколько еще клопов в шкафу у его халтурно слепленного Господом семейства? Уходя, Джон забрал с собой лишь свою одежду и бабулины поздравительные открытки. Бабуля вкладывала их в его маленькие ручонки. Велела не показывать матери и хранить!       Не показывать!       Хранить!       Он бежит что есть сил, под кроватью впопыхах, дрожащими руками открывает коробку, веером разлетаются открытки. Среди них — удачно вложенная Гаагская компенсация жертвам мировой войны — акции, оформленные на его имя, и изрисованные его нетвердой детской рукой. Вот идиот! Мудрая бабуля заложила их среди открыток и обманула алчную дочь. Стирая мокрым полотенцем следы своего сопливого творчества, Джон за час отмыл себе шесть лет учебы. Спасибо тебе, самый близкий человек. А с ординатурой он как-нибудь сам разберется.       Перетекание из абсурдного в обыденное тоже завершилось без проблем. Мать родилась в Ирландии, отец — шотландец. По крови он — никто. Без рода и племени, мелкий и невзрачный, не несущий в себе никаких отличительных национальных черт. Типичная англо-сакская мелкая белесо-пегая дворняжка, но Джон той национальности, которой он себя считает.       Он — Англичанин.       И точка.              ***       Первый курс, медицинский колледж. Новая жизнь переползла в другую колею и придурков на пути стало встречаться на порядок меньше.       Ему больше нет необходимости врать самому себе. Как эмпат, он отлично понимает собственные цели, мотивации и страхи. И если он молчит и не показывает своих намерений, это не значит, что он не воплотит их в жизнь. Самые величайшие стимулы в его жизни — молодость и нищета. Он окончит университет с отличием! Но иногда так хочется дать мертвому отцу в зубы…              Чтобы добиться успеха, нужна была некоторая доля безумия. С этого года он не вставал с постели позже пяти утра. У него была прекрасная эмоциональная и образная память, логический ум, замурованная в лед душа и острый язык. Он не пропустил ни одной лекции и на спор мог вызубрить любой учебник. Он строил в голове стеллажи из историй болезни и эпикризов о причине смерти, завязывая их на эмоции и цвет. Один это синий, два это желтый… Чтобы достать информацию, нужно было лишь вспомнить цвет, чувство или запах — и сразу перед глазами и место, и время, и во что был одет труп, и что сказал дословно преподаватель.       Он был вынослив, как подросток, но половое созревание слишком рано стартовало, остановив рост и сделав его коренастым. Однако на его стороне было простое житейское преимущество — он не боялся самого последнего куска любого конфликта — драки, и шлифовал свое мастерство на полулегальных рингах и в закрытых тирах. Тело наливалось приятной убойной силой и идеальной точностью удара, ведь самый опасный боец — уличный. У него было шикарное эмоциональное преимущество — он предчувствовал любой удар противника, а в бридже Джон был просто дьявол.              Четыре года изнурительной учебы, и Джон — серьезный негодяй в превосходной физической форме. Он давно не отягощен нормами местной англиканской морали. Насилие — вполне естественный способ борьбы за выживание. Он наращивает легированную сталь во всех необходимых ему местах. Методично заталкивает свою крайнюю эмоциональную ранимость в задний эшелон, и ему удается выпихнуть вперед свою шизоидную акцентуацию. Он становится непробиваемым как танк, и редко ведется на оскорбления. Он люто отзеркаливает назад чужую ненависть, пока нападающие твари не начинают понимать, что если продолжат рыпаться, то им придется выбирать, будут они кормить рыб в местном пруду или валяться в морге с проломленной черепушкой. Останется лишь попилить на запчасти и подбросить к послеоперационным отходам. Главное башку разбить на части молотком и разложить все в разные мешки, чтоб в крематории не прикопались.       Джон не кровожадный болван, нет, он обычный живой человек, и от этого он еще более опасен. Дозировано помогает одногруппникам и строит собственный мир. С больными иногда бывает жутко добрым, что самому становится страшно.       Он понимает, что его не пустят ни в один элитный эшелон, ни в нейрохирургию и ни в пластику. Он одинаково доволен и травматологией, и полостной хирургией, и шлифует грани своего хирургического мастерства, набирая ночные смены — подранных бомжей в приемнике в два раза больше, чем окурков на набережной местной речки. Кто вовремя попал к нему на операционный стол — тому повезло. Возможно.       К шестому курсу Джон — тренированный фанатик хирургии с квартой авантюризма. Он обожает травматологию и судебную медицину. Дотошно помогает парамедикам разбирать автомобильно-человеческое месиво. Препарирует бесхозные трупы как профессиональный палач и приторговывает ворованными антибиотиками. Выбивает девяносто девять из ста из снайперской винтовки.       И ему самому с собой никогда не бывает скучно.              ***       Ущерба от укусов тетки — целый товарняк. На девушек лучше не зариться и даже не смотреть. Стоит возбудиться — прибор сразу перекашивает влево и временами дико больно. Периодически сложно слить использованную организмом жидкость. Эта тупая неожиданность заставляет всегда носить с собой гибкий катетер, фиксируя его по внутренней поверхности предплечья прозрачным пластырем. Оперироваться жизненно необходимо. Как будущий доктор он прикидывает, как представить эту травму, но следы укусов тальком не замажешь, придется мутно объясняться.       Страх быть уличенным в убийстве делает его стойким и невозбудимым. Есть в конце концов и другие занятия в этой Вселенной, кроме негигиеничного мокрого трения, а вынужденный целибат не главный вопрос его жизни.              ***       Если в какой-то сфере и можно было достичь коммунистической утопии, так это в кампусе. Бдительные соплеменники знали друг о друге практически все. О долгах, халявной жратве, сексуальных девиациях и у кого завелись деньжата, что особенно важно.       Сосед по комнате — веселый пухляк Стэмфорд. На первой же неделе вычисливший главный недуг Джона и предложивший помощь с катетером без выяснений причин. На второй неделе Джон сам, захлебываясь и рыдая, все причины выдал. Майк не осудил и не унизил, остатки злости на семью и тетку растворились окончательно и без следа.       У Майка нежные руки, скупые точные движения, его помощь безболезненна и необидна. Его чувства чисты как крупчатка высшего качества и пахнут корицей, как булочки, которыми баловала Джона любящая бабушка. Это его друг и никакого секса! Они бы и трусами чистыми по утрам делились, если бы размеры совпадали. Джон случайно пересекся с остатками своей семьи, и Майк с какого-то перепугу вдруг женился на его троюродной сестре Бьянке, которую Джон сам-то видел один раз в глубоком детстве и на пони. Джон дико удивился скорости соития, но его тогда не особо интересовала их семейно-бытовая проблематика.              Нижняя ступенька лестницы покупательской способности. Непрестижная малооплачиваемая работа. Впереди платная ординатура. Но у бедности есть свои маленькие радости. Они в паре со Стэмфордом дурили охранников и воровали дорогущий сыр в магазинах. Беременная первым ребенком Бьянка лопала его, сидя на подоконнике, а они умилялись дурным пивом и мечтали, что у них скоро будет дело всей жизни и средства к существованию.