Трудный, но романтический жизненный путь.

***       Взрослеющие мальчики ходят в библиотеку и на лекции, пьют пиво с приличными девочками и бедокурят в раздевалках. Они даже не догадываются, что на них аккуратно расставляют ловушки и настраивают фильтры. С начальной школы присматриваются к ним. К необычным, к имеющим неформальные таланты и особенности. К гениальным, хватким и просто везучим. Многопрофильная организация, зарожденная сэром Мангуссеном как официальная, теперь уже больше полуправительственная, служит его интересам и немного — интересам Англии. На официальной вывеске — МИ-6, на официальном постаменте — сэр Эдвин, старинный университетский друг и почти родственник. В этой организации, лучшие из отобранных, займут свое вполне легальное и хорошо оплачиваемое место. Потрудиться на дело сэра Мангуссена и немного — на Англию. Выбраковываются шизофреники. Отсекаются отморозки. Остаются сплошь психопатики. На личный праздник Карла Мангуссена все калибровщики информации — математики, статистики, воры от бога, лжецы от рождения — сплошь мальчики. На личное лихо сэра Эдвина все эмпаты — сплошь девочки. Тысячелетия эволюции до генетического автоматизма выдрессировали в них способности мгновенно считывать эмоции у самцов и соплеменниц в стае, чтобы выжить и спасти от сожратия хотя бы часть потомства.       Сэр Эдвин — выдающийся коммуникатор и мастер переговоров, но Карл организовал ему такую кульминацию его таланта, от которой тот больше не мог без потерь отказаться. Связь с эмпатом-аффектором. Первую девицу Карл подогнал сэру Эдвину после экстренной трепанации ее черепа. Эльзу-кабриолет. Пластины для закрытия дыры в ее травмированной черепушке на задворках мира не нашлось, и всю ее оставшуюся недолгую жизнь кожа провисала в полость черепа как в кабриолете крыша — чувство юмора Карла, как и гениальность, потрясали воображение.       Сэр Эдвин поначалу сомневался, да и сама Эльза была девицей жутко неопрятной, но объединение в пару коммуникатор-аффектор сделало его способности поистине магическими. Безграничная возможность понимать противника вербально и одновременно считывать через эмпата его эмоции и чувства на уровне личного участия для переговоров оказалась бесценна. Поток слов лжив, и жесты часто бывают не искренни. Эмоции же просыпаются раньше, чем мысли, их сложно подделать, да и редко кому в голову взбредет, что воровство их чувств возможно.       Телепат, перекладывающий мысли по головам, не поможет работать так быстро. Для живого общения непозволительно долог процесс переноса кусков информации из одной головы в другую посредством своей. И, что странно, бывает заметен натренированному взгляду. Телепаты очень большая редкость и, увы, они редко владеют более чем родным языком. Козни телепата, заставившего принять неверное решение, обычно вырисовываются в сознании обманутого, дня так через четыре.       А эмпату пофингалу, эмоции у всех одни, от пола сильно не зависят, и лишь слегка искажаются национальной деформацией личности. И если вести переговоры и чувствовать противников, как подносящий тебе кофе надрессированный эмпатик — и в переговорах, и в бридже — ты просто дьявол. Объединяясь с эмпатом, сэр Эдвин владеет девяноста девятью процентами информации на переговорах, без многотомных отчетов и многочасовой подготовки — на столе лишь пачка сигарет. И как сладок страх в глазах более мощного противника по другую сторону переговорного стола! Но самое лакомое — эмпатические проделки. Эмпат может отзеркалить вражине свою эмоцию, как истинную, и тот всю свою оставшуюся жизнь будет корить себя, что принял неверное решение, под влиянием минутного порыва.              Однако исключительность эту сэр Эдвин покупал задорого. Эмпат фееричен, но истеричен и полезен только для того, кто сможет обуздать его и ездить. Сэр Эдвин благодарил Мангуссена за это чудо и ненавидел через день, потому как для полировки объединения с эмпатом у сэра Эдвина лучше всего работал банальный секс…       Демоническая драма…       Может, кто и мечтал о такой сексуальной какофонии, но логичный и планомерный сэр Эдвин терпеть не мог мешанину из чувств и девок. И это еще не считая бурных выяснений отношений с супругой! Его эмпатики — несчастная эмоциональная свалка чужих комплексов и проблем. И тащат все это великолепие ему в постель. В довесок обидное следствие — когда чужие эмоции занимают всю черепную коробку, на мозговую деятельность у девушек объема не остается. Истеричные, всеядные, неблагодарные. В голове мрак и опилки. Суки короче. Последнюю пришлось утопить. Истероидные люди необходимы обществу, они разряжают настроение толпы. На себя. Вот они с Мангуссеном и разрядились.       Казалось, актрисы в его фантасмагории не закончатся никогда, однако следующие несколько месяцев после утопшей эмпатов найти не удавалось. Фильтры по всем учреждениям страны работали, но без толку. Эмпаты перестали рождаться? Магнуссен тут же предложил три теории и подкрепил их доказательствами, но легче от этого не стало. Было время, сэр Эдвин копался в них своим жалом, выбирая сильнейшую, но в последние месяцы сети были пусты, и он начинал чувствовать себя профессиональным инвалидом.       Сэр Эдвин уже почти отчаялся.       И вот он.       Нокаут удачи.       Сэр Эдвин месяц не мог заставить себя на него посмотреть.              ***       Это личное суперзло сэра Эдвина Мангуссен изловил случайно.       Это потом, при личном собеседовании выяснилось, что он эпмат. Слабенький, на троечку. А запалился в том, что судя по результатам многочасовых слегка подправленных Мангуссеном тестов, он вполне состоявшийся непойманный убийца. Не маньяк, нет. Просто планомерно и хладнокровно устраняет конкурентов на свою жизнь.       Эмпатик, умник, хитрец и везучий киллер.       Идеальное сочетание.       Возрадоваться бы удаче, но сэр Эдвин был близок к помешательству. Его скучной гетеросексуальной персоне такое и в голову прийти не могло. Он думал, что чудачки и есть его личное проклятие. Идиот! Алчные дуры и с ними легко. Подарки, шантаж и угрозы. Псевдолюбовь, недочувства и квазисекс. Легкий флирт, тяжелое насилие и подчинение гарантировано. Любой бойкот в объединении сознания, и опустилась на два метра глубже.       Глупец! Ему надо было кланяться всем богам, что они деффки, а он ярился что они идиотки! А теперь берите вот это вот, раздевайте и принимайте на ночь, желательно часа по три, и простыни не обляпайте!              *** — Я обещал лично подогнать тебе очередной кабриолет. — Карл не смог отказать себе в удовольствии. Пилить гетеросексуальные устои Эдвина было забавно.       Из переговорной хорошо просматривалась группа студентов, скучающих в лекционном зале. Показательный тест. По приказу Карла всех помеченных согнали в зал, промарировали душевно. Несомненно, пот сейчас течет у них по спине в трусы и яйца прилипли к телу. — Мальчик, мальчик… — в театре ехидства Мангуссен сегодня отжигал для Эдвина лично.       Кондиционер дул в спину, но Эдвин взмок. Было до жути досадно. Что теперь с этим делать? Мальчиков у него не случалось, теория вероятности баловала. — Если ты его вычислил, зачем сейчас весь этот балаган? — Ты так мило гомофобствуешь. Это заводит. — Карл распалял его негодование и издевался уже открыто. — Старый извращенец!!! — Эдвин прижал подергивающееся веко. — За каждым твоим нервным тиком скрывается захватывающая и недолгая история с девушкой. Попробуй с мальчиком! — Мангуссен качнулся на стуле и показал Эдвину неприличный жест, — супругой твоей сумасшедшей клянусь, это более коварный вариант отношений! Или давай все бросим к чертям, удалимся в отставку и продадим твои мемуары задорого.       — Манипулятор! — Эдвин тяжело поднялся, намереваясь покинуть аудиторию, МИ-6 и, возможно этот мир. Без эмпата он стал казаться себе бесполезным. И МИ-6 увы тоже. — Не нравится, не ешь. — Мангуссен решительно выбил пепел из трубки и тоже привстал. — Сам попользуюсь. Ставлю тысячу, что для нижнего у нашего красавчика припасена шикарная отдача… — Ты смеешь предлагать мне быть снизу?! — Эдвин влетел в ярость, как булыжник в воду. — Эдвин, ты умопомрачительно зануден, было бы за что цепляться! У тебя с пубертатства под ширинкой все тускло и фальшиво. Мой тебе совет, не побрезгуй новым опытом! Еще лет пять, и мы с тобой будем хвастать лишь кожаными мешочками между тощих ног. Гарантирую, перед старческим маразмом этот крепыш разгонит твой талант и либидо до второй космической!       Демонический кошмар!       Эдвин уже не знал, на какие столпы своего миропонимания опереться. Он и в юности не отличался особым рвением до постельных радостей, а тут такое предложение поверить во все цвета радуги разом.       Что же делать? Слишком, слишком много обязательств перед семьей и Англией, пришлось обуздать свою гордость, ориентацию и сесть.       Тревожность у Эдвина всегда осложнялась многословием: — Столько лет, и ни одна система его не вычислила. Он ни разу не проявился и нигде не прокололся. Или он сильно старался? Или ему повезло, потому что просто он парень? Если ты все понял, зачем его лишний раз тревожить? Испугается… — Ооо, предвкушаешь объятия и боишься, что он соскочит с твоего увядающего крючка?       Эдвин почувствовал, что краснеет. Он зыркнул на Карла, но смутить того давно было невозможно. — И не смотри на меня так благодарно! Не думаю, что он заподозрит. — Мангуссен вновь раскурил трубку, — в конце сессии, после пяти экзаменов… Он уже столько тестов за семестр написал, что и этот зайдет незамеченным. Я слегка помог ему с одним мерзким урологическим преподавателем. Прекрасные баллы, надежда на бесплатную ординатуру наркотизируеут его мозг, и он сейчас в эйфории. Он в третьем ряду. Блондинчик теплого оттенка. Угадаешь? — Это четвертый или пятый курс? Боже… ему же двадцать! — Почти двадцать. Мальчик, мальчик… Третий ряд. Угадаешь, будет твой…              Боже правый!       Вот это вот, с третьего ряда, вот это вот что — мальчик?       Сэр Эдвин врубил кондиционер на полную. И удача изменила с извращением, и Мангуссен поиздевался как мог. Карлу, конечно, легко его презирать. Карл не гей, нет, однако мальчики в его постели встречаются в два раза чаще, чем девочки. Просто первый удачный сексуальный опыт часто определяет перекос либидо на всю оставшуюся жизнь. Просто в прошлом у Карла — очень частная и очень закрытая школа для мальчиков.       У сэра Эдвина — личные учителя до университета, отыгранный родителями брак и немного унылый, но четкий жизненный путь без пикантного прошлого. Дела по всему миру. Богат. Влиятелен. Удачливо женился. Воткнул дерево, унаследовал дом и выплюнул сына. Ему никогда не приходило в голову, как фамильярно выразился Мангуссен, «пялить» мужика. Не субтильного вьюношу, с оленьими глазами, столь страстно описанного сумасшедшим Фраем, нет. Вполне себе сформированного уже-почти-двадцатилетнего мужика с третьего ряда душной аудитории, с жесткой щетиной, угрожающим рукопожатием и мелкокучерявой порослью под кубиками пресса. И с какого перепугу Карл решил, что парень согласиться быть нижним добровольно? Эдвин практически не сомневался, что у этого гормонально очень гетеросекуального мальчика татухи в виде баб по всем плечам набиты.       Мрак! Надо же так влипнуть! И никого на горизонте. Может не стоило топить последнюю мымру? Мангуссен, злодей биполярный, всех припрятал, а этого подсунул ему как Джокера из рукава, поиздеваться вволю… — А как я буду с ним … — Эдвин не мог заставить себя произнести это слово и руками попытался показать суть процесса. Вышло смешно и крайне нелепо. — Надраивать контакты? — Мангуссен пристукнул трубкой. — Сам по себе вопрос не изящный. Не умеешь ухаживать за юношами? Будет весело наблюдать твои потуги. Хочешь научу, посоветую… — Старый мудак! — интеллигентность, честь и голова упали на руки. — Желаешь, чтобы я просветил тебя на счет его предпочтений? Чтобы легче зашел процесс… сближения… Берешь мальчишку? — Мангуссен спрятал трубку и ухмылку. –Тогда слушай меня! — Бумажки были Карлу ни к чему, он всю информацию носил в голове. — Твой персональный и вероятно последний в этой жизни ужас, сука мелкий паршивец Джон…       Сэр Эдвин уже не понимал, к какому из болящих мест эту информацию притереть. «Ужас, ужас, мелкий паршивец Джон…» …почти готовая взрослая куколка. С кучей липких достоинств и такой же вонючей кучей недостатков. Очень изворотлив в понимании эмоций других и зеркалит их чувства обратно также душевно. Слабенькая врожденная особенность, идеально отдрессированная деспотичным отцом и модифицированная хаотичной матерью. Как и положено — скрытый истерик, и все плевки на своих скользких ступеньках.       Пятый курс, медицинский колледж. С первого курса шестерит в приемнике местной больнички. Молодой и профессионально наглый. Думает, что может быть борзым, раз залезал людям во все места. Безжалостен, как все, кто с первого раза лихо попадает в полупустую вену. Азартен, и бывает, что несет его во всех направлениях без удержу. Агрессивен и мерзко не прощает в мелочах. Перевыполнил план по переломанным носам еще в детстве, поэтому в любом споре не боится последнего противостояния — драки, но очень хочет жить, и поэтому серьезно опасен. Обожает оружие и очень хорошо стреляет. Не игрушки, не раритет, боевое оружие в закрытых тирах.       Слегка шизоидный, скрытно замороченный и странно модный. Он конечно не из тех, кто идет в магазин за базовыми шмотками, а возвращается с концертными костюмами. Не ширпотребно-модный, а слегка модный уцененными и тщательно оберегаемыми дорогими шмотками, отслеживаемыми в этих странных отделах у местного вокзала. Скрыто беден? Или формально скуп? Эдвин пока не знает ответы на эти вопросы.       В прошлом — очень католическая и очень закрытая школа для мальчиков, что сэра Эдвина сексуально обнадеживает, но ирландская и иезуитская, что ужасает. Застегнут на все пуговицы, и как всякий мелкопородный самец пытается доминировать во всем. Ухмылка от Карла — отличная постельная игрушка для скатывающегося в импотенцию климактерического мужика.       Да неужели? Только вот между ног у него не узкая сладкая трещинка, а самозаводная дрочилка непонятных пока размеров. Ну почему непонятных, отмахивается Карл, ты так боишься за целостность своей пятой точки? Хочешь видео из душа? Оно немного мутное, но все же общее мнение составить можно. Будто он, Эдвин, согласится быть нижним.       Особым бонусом неожиданно идет полное отсутствие сексуальных связей и предпочтений, что к двадцати годам ужасно странно. Нетронутая сексом личинка, аплодирует Карл, перворазка! Идиот! Причиной сомнительного и явно запоздалого кайфа первенства для Эдвина у этой личинки явно идут какие-то опасные проблемы в голове и ниже пряжки. Эдвину начинающие еще не попадались. Он благодарил судьбу, что в их первую с супругой брачную ночь хотя бы она знала, что нужно делать. Как валять по койке нулевого и явно гетеросексуального мужика, он представить не мог и не хотел.       Впечатляющий кошмар…       Симпатичный кошмар, смеется Карл, отзывчивый!       Да неужели? Судя по выражению, застывшему сейчас на этом «супермилом» личике, парнишка — очаровательная злюка и типичная будущая недавака. Благодаря бурной профессиональной жизни сэр Эдвин чувствовал таких еще на подлете. Вон как тщательно царапает тест, высунув кончик языка. Открыто злится на организаторов мутным гневом терпеливого человека. Торжество медицинского педантизма такое, что сэра Эдвина сразу начинает тошнить. Как у любого эмпата, у парня классическая суровая ментальная память, но без такой до пятого курса без поддержки родителей не доживали. А вот подозрительности у него явно маловато, иначе бы уже почувствовал их сторонний интерес. Зануден и мстителен, а в странных обстоятельствах еще и труслив. Запутанная семейная история, наполненная покойниками, нищетой и завуалированная показушным благополучием.       От отъехавшего к богу папаши — какой-то дурацкий шотландский титул.       От полуживой мамаши — ореховые глаза и цвет теплый блонди.       От неразмеренности жизни — неудачно подправленный чужими кулаками нос, чуть мерещится «семитская капля», отчего профиль парня кажется вздорным и некрасивым. Не красавец, даже ростом не вышел, не заметишь в толпе. Так для нашего дела это как раз хорошо, улыбается Карл. И если особо не придираться — симпатичный в общем-то парень от такой злоебучей семьи.       Что же делать…       Радужный роллс-ройс подан, впереди роскошный гейский тупик… ***       Через неделю стартовали серьезные переговоры с японцами, и на него снова насел Мангуссен. — Или ты ведешь переговоры, или катапультируйся! Что ты ломаешься перед ним как крестьянская невеста перед графом в ее первую брачную ночь. У тебя за десять лет столько девок перебывало, сколько у меня за всю жизнь не случится! — А с чего ты решил, что парень может быть склонен к …- Эдвин еле перенес намек на проходной двор в его постели. — Да, да! Скажи это слово! Скажи! — Мангуссен ожидаемо начал злиться. — Гомосексуален?!!! Посмотри ты на него — явно бинарный красавчик! Не знаешь, как к нему подкатить? Удивлю, но выбор у тебя небольшой. Просьба, подкуп или травля. Я бы выбрал просьбу. Он мужик и мыслит не сумочками и не дай бог поместьями. Используй эффект старого доброго Бенджамина с банкноты заокеанских конкурентов, попроси его об одолжении! Пусть почувствует, что его ценят на государственном уровне, что ты поможешь ему получить образование и не навредишь! Предложи ему долгий и трудный, но романтический жизненный путь. У него уже назревают проблемы с оплатой обучения и остатками семьи. Эрозия принципов, особенно сексуальных, длительный процесс, а у тебя времени трое суток. — Мангуссен давил как мог. — Может быть, ты просто не знаешь, что ты можешь?       Когда эмоции не могут перехлестнуть через край, они сдвигают крышу, и Эдвин уже находился по ту сторону бешенства. Что же делать? — Разработать тебе план обольщения? — Мангуссен угрожал уже открыто. — Сам справлюсь. ***       Джон заметил интерес на первый день.       На второй день он удивился. Если кто ему и даст, то только в морду, а тут липкий интерес непрезентабельного и явно скотинистого мужика на пороге «менопаузы».       На третий день Джон пытался избегать его, благо эмоциональное чутье предсказывало появление полустарикана метров так за пятьдесят, но скинуть его с хвоста было практически невозможно. В его мудреной жизни, ему, абсолютно гетеросексуальному парню, только стареющего папика для полного мрака не хватало. Заколебавшись бегать, Джон пошел в атаку. Игнорируя ощущение фатального предела терпения преследователя, он нарывался, как мог: — Выкуси старик! Твоего любовника будут звать заводной апельсин! Вырезаешь дырочку, насаживаешь на член и прокручиваешь по часовой стрелке, отдрачивая. Советую выбирать с косточками — добавят остроты. Если все восстанет из праха конечно. — И пообещал оторвать ему голову, а не только вывернуть гадливую руку, которая опустилась на его, Джона, пострадавшее в последней игре колено.        ***       Эдвину эмпатов было по-своему жалко. Они-то не сделали ничего выдающегося, просто пришибло их на всю голову. Они случайно получили способность интуитивно чувствовать физическое и духовное состояние других людей и иногда понимать, что ими движет. Одни воспринимали эмоции лишь на близком расстоянии, другие могли почувствовать переживания близких людей за многие километры.       Парень мог чувствовать только в прямой наводке, однако интерес Эдвина заметил на первый же день. Бинго, восхитился тогда Мангуссен. При явной опасности чутье у парня было как у куницы.       На второй день парень удивился.       На третий начал ловко обходить по касательной. Попытки приударить нелепо провалились, а Эдвин считал себя мастером переговорного дела! На первой же минуте обольщения его обозвали «пременопаузальным» мужиком и пообещали оторвать голову, а не только вывернуть вспотевшую ладонь, которую он, Эдвин, робко положил тому на колено. Довольно симпатичное колено, между прочим. Крепкое и ровное.              В том, что конструктивного диалога не выйдет, Эдвин подозревал с самого начала, но грубый отказ его крепко обидел, и он все для себя решил. Добровольно завалить не удалось, оставалось членовредительство. Он не даст пацану провалить его карьеру. Он научит его подчиняться. Сделать это посредством физического принуждения тогда показалось хорошей идеей. Продуманное насилие, много раз отработанное. Эдвин верил, что сможет прогнуть под себя и десять таких своевольных хамов.       Поначалу все катилось, как пиналось.       Было бы побольше опыта, недомерок попытался бы сбежать пораньше, а так задешево купился на победу в конкурсе «Золотой стетоскоп». Премия за отличную учебу — отличный выключатель мозга. Будущий врачик обрадовался, как умалишенный, и заманить его на нижнюю палубу круизного лайнера не составило труда. Ожидаемо, в сотрудничестве посредством горизонтального трения сэру Эдвину было отказано, и он выслал вперед свою охрану.       Парень оказался не промах, положил двоих на пол, и те не шевелились. — Джон, это неверное решение! — чудом разминувшись с нокаутом, Эдвин чувствовал, как его злость быстро переплавляется в неуправляемое насилие. ***       Наивный! Джон понадеялся, что обошел все круги ада, но оказалось, что судьба познакомила его не со всеми уродами этой Вселенной.       Как он умудрился так вляпался?! Он тщательно обходил в тестах вопросы на ложь и агрессию, но видимо составители тестов были замороченнее его. Джон интуитивно понимал, как это получилось, однако упертый нрав и отсутствие опыта не позволили сразу осознать ситуацию, а дальше метаться не было смысла — теперь его найдут везде, да и ресурсов скрываться не было. Разве что в Шотландии на болотах.       Дурак! Почему не обратил внимание, что манна небесная вдруг стала валиться на голову без молока и слишком большими комками?! И с чего личный урологический мститель вдруг выставил ему высшие баллы?       Дебил! Его ловко заманили на круизный лайнер, премировав участием в международной конференции за отличную учебу. Такое дают выигрывать только богатеньким деткам, а таким как он три лишние смены в приемнике грязной больнички будут наградой. Забыл, что эксклюзивная упаковка предполагает внутри серьезную подставу? Чувствовал же, что все насквозь фальшиво, но загордился, что судьба, наконец, начала одаривать его за трудолюбие…       Думать надо было! На него, мелкого телом и нищего, как рваный ботинок, и девушки особо не оглядывались, а парни и подавно. Идиот! Сложил бы пораньше трижды два и стало бы понятно, что это не просто мокрый интерес облезлого мужика, который вдруг решил пощупать его, Джона, больное колено.       А теперь, стоя на пороге бокса нижней палубы, думать о сопротивлении было глупо, а о бегстве уже поздно. Ему доходчиво объяснили, чего от него хотят и в каких позициях. То, что они хотели не просто секса, было понятно, но вот какого объединения они хотели? Он не понимал цели происходящего, но чувствовал всеми фибрами, что проваливается в западню. — Не сопротивляйся.       Старикан явно занимался насилием не в первый раз. Внешне он был спокоен, но от него так разило неприятием однополого контакта, что Джона начало дико мутить. — Нет! — Хоть в чем-то солидарный с ним, Джон возмутился, и попытался было дернуться к двери. — Джон, это неверное решение!       Дальше уговаривать его даже не пытались. На лице его преследователя неожиданно появилось новое, упрямое и сосредоточенное выражение, точно он задумал для себя что-то чрезвычайно серьезное и жестокое. — Значит, они помогут тебе!       И на него выслали охранников. Джон рванул к выходу, но ситуацию было уже не остановить, нагнали его за две секунды. Прогибателей было четверо, но укатывать нужно было всех. Он развернулся и ринулся в драку, отлично понимая, что проиграет. Серьезного сопротивления охрана не ожидала, двоих удалось положить на пол. Уцелевшие сориентировались и подмяли его быстро. На пятом ударе хрустнули ребра, далее оставалось только брыкаться и по возможности постараться нанести нападающим как можно больше ущерба. До старикана было уже не дотянуться.       После недолгих кувырканий его скрутили и рывком подняли с пола. Он чувствовал этого странного человека сзади, его омерзение и злобу. Собственные чувства скрутило в комок, истерика была уже на подходе. — Отпустите, — он почти умолял, чувствуя, что скоро просто не сможет контролировать себя.       Но ситуация оказалась еще ужаснее. Он вдруг понял, какого объединения от него хотели. Как с Айкой. Как со Стемфордом.       Болваны! Для этого не нужно было становиться любовниками! Джон мог зеркалить чувства в обе стороны и без этого бесполезного траха, но объясниться он уже не мог. Осознание предстоящего насилия испугало до дрожи, такого прямого, грубого и наблюдаемого всеми проникающего контакта Джон просто бы не вынес. Теперь старикан был всесилен, а Джон почувствовал себя незначительным девайсом, которого сейчас запросто натянут на… На голову накинули непроницаемый мешок. Но видеть было не обязательно, он все чувствовал, как сквозь содранную кожу. Омерзение старикана, ненависть удерживающих его охранников и панику побитых. Почувствовал, как его переместили грудью на кровать, прогибая в неудобной позе. Части одежды переместились, сзади он оказался открыт и доступен. Незащищенность заставляла ужасаться от предчувствия насилия, он едва дышал от накатывающего ужаса.       Старикан оказался на редкость ловким. И жестким. Джон успел оценить силу захвата и твердость рук, когда его насадили на член. Ощущения не поддавались анализу — их не с чем было сравнить, но были даже хуже, чем он мог себе представить. Кроме физической мокрой банальшины сверху, из него удивительным образом потянули его чувства, раскрывая в ином, не физическом смысле. Он уже не принадлежал себе ни в чем, а лишь обслуживал насильника. Он чувствовал, как тот своим жестким ментальным полем и твердым членом вбивается в его неподготовленное нутро, перехватывает чувства, давит его энергию и забирает волю. Очень новое и очень препротивное чувство.       Желания с его стороны не было никакого, да и не нужно оно оказалось. Его чувства вообще были никому не нужны. Его сделали второстепенным модулем. Он обслуживал верхнего и кончил тогда, когда кончил насильник. Джону показалось, что выкрошились зубы и мозги, а все, что составляло его собственное «Я» покинуло его и теперь закручивается в пламени чужого улетающего оргазма.        ***       Парень строил одну защиту за другой. Он судорожно дергался в попытках не пустить в себя и в свою эмоциональную сферу. Эдвин атаковал в ответ, насильно раскачивая свое тело и эмоции. Он был опытнее, знал, чего хотел добиться, и громил его ментальный фундамент отбойным молотом насилия. — Раскрывайся! — Эдвин был непреклонен, и во что бы то ни стало решил завершить начатое. — Иначе сдохнешь!       Панически желалось выдрать у судьбы свое самое совершенное оружие. Отсутствие опыта было подарком, и через пару минут парень не выдержал. Его эмоции полыхнули обжигающе красным по вдруг открывшейся связи, и Эдвин чуть не задохнулся.       Физиологическая составляющая физического контакта с парнем от девки не сильно отличалась, но Эдвин еле дотащил этот паровоз до конечной точки. С девицей иногда пихалось как в тесто, а тут сочетание периферического сопротивления и полной бездонности убило все эмоции вконец. Неловкое облегчение разожгло чувство вины, когда не раз испытанное действо закончилось кривыми судорогами удовольствия.       Увы, все сложилось не лучшим образом, эмпата он практически не чувствовал. То ли способности парня были хилыми, то ли его, Эдвина, личное понимание секса не смогло продраться сквозь мглу общественных запретов. Эдвин даже не мог решить, что больше повлияло на тяжесть восприятия — зацикленность на неприятии однополого контакта или отсутствие преграды в виде шейки матки. Он уже сильно сомневался, что все получится. Касаться своего стратегического оружия было неприятно. — Вставай, одевайся! Помогать тебе никто не будет! — Эдвин отпустил охрану.       Но апгрейд не отозвался. Завалился в обморок. ***       Джон медленно приходил в себя. Он был раздет и лежал у кровати. В кромешной тьме пустого кубрика без иллюминаторов, он это почувствовал сразу. Первым делом необходимо было найти выключатель и туалет. Пока ковылял до туалета, все саднило. Придерживая джинсы, он провел рукой, но ожидаемой крови не было. Заботливая сука! Не таким он представлял свой первый раз. Или первый раз был с теткой? Вот ужас-то какой! Чтобы не перегреться, оставалось отнестись к этому «приключению» с долей здорового сарказма.       Туалет нашелся быстро, но справить нужду не удавалось. Переклинило мозги или систему урологического сброса, такое иногда бывало. Джон отодрал от предплечья незамеченный ими катетер, но что-то нарушилось. Боль была просто адская, и ввести его не удавалось.       Мочиться не получалось. Молиться было некому. Он пытался успокоиться, но сейчас был готов завыть в голос. Еще несколько попыток и он выбился из сил. Сквозь дикий ужас им стала постепенно овладевать мутная, вялая тоска и тупое равнодушие. Дверь была заблокирована. Он побрел, шатаясь, в комнату и забился под кровать. Посчастливилось наткнуться на сломанный карандаш, и он сжал его в кулаке в жалкой попытке защититься. Внизу начинало дико распирать, и все, что произошло потом, Джон помнил урывками. *** — Мы забыли его накормить! — Начальник охраны догнал сэра Эдвина. — Как думаешь, не поздно нести ему ужин? — Да и черт с ним! — Точно, а вдруг он спит. Лучше сразу с завтраком. «Спит он, как же!» — Начальнику охраны все это жутко не нравилось. Девок он жалел лишь иногда, а вот мучить пацана претило ему по всем каналам связи его души с мозгом и сердцем. У него самого сынок был годка на два помладше этого Джона. ***       Видеокамеры у Мангуссена были повсюду. — Кажется, мы что-то пропустили. Вернее, это другое слово. Проебали. — Мангуссен рассматривал, как Джон маялся с катетером. — Жалко, необычный мальчик. Необходимо помочь. — И переслал видео своему давнему агенту с позывным Андроген.       Заведующий кафедрой урологии отозвался мгновенно: — Металлического у него нет. А с пластиковым ему не справиться, слишком больно. Наркоты у него тоже нет. Необычный мальчик… Кстати! Он записался ко мне на прием неделю назад, и теперь я понимаю, почему он не пришел. Ну и твари же вы! Через час они причаливают в Барселоне. Гоните за мной и выметаемся! ***       Охранники трясли его как псина, труп иссохшей кошки, но Джону было уже на все поебать. Он вяло отбивался, поджидая, когда старикан подойдет поближе, чтобы ударить его в глаз карандашом при первой же возможности.       И тут дверь кубрика практически выбили. — Эдвин, какого члена?! — влетевший в каюту полулысый очкастый черт был в ярости. — Что ты здесь делаешь? — возмутился его мучитель, но мелкий черт презрительно махнул на старикана рукой, как в отставку отправил, и вдруг заботливо обратился к Джону: — Джонни, детка, раздевайся, нам надо серьезно поговорить.       Светский тон черта вымораживал. — Не трогай его! — старикан окрысился и попытался воспрепятствовать.       Джон почувствовал его желание выбросить полулысого черта за борт. — У нас какие-то проблемы… — тут же завел начальник охраны, демонстрируя катетер и желание любыми способами смыть эту проблему в унитаз. — Проблемы? Да неужели? Эдвин, что тебе здесь малопонятного? Я же все тебе про него рассказал! Сложи дважды три в этой чудной истории детства. Маньячки так поступают с мальчиками в 98 процентах случаев. — Что делают? — Откусывают им все нежные места! — Слово маньяк мужского рода… — Да пошел ты в морг Эдвин! Джонни, детка, твои яйца остались при тебе? — Джон почувствовал, как требушат его за рубашку и ширинку. — Такой продуманный план в восемь лет! Молодец, аплодирую тебе, как видишь, стоя! — Черт потрепал его за челку. — Я бы такую прелюбодейку тоже утопил.       Джон испугался до одури. Сидеть в тюрьме страшно не хотелось, но прикинуться сумасшедшим уже не получится. Ситуация нервировала до невозможности, но надо было признать, что супердогадливый очкастый черт был прав во всем. И в приставаниях тетки. И в ее продуманном убийстве. И что с этим кривым прибором давно пора было что-то делать. — Ну же Джонни раздевайся, не отказывай, сбережешь всем нервы и деньги. Где ты лазаешь? — черт рыкнул на вошедшего.       Тут Джон впал в полный ступор — в каюту ввалился ненавистный завкафедрой урологии, по студенческой прихоти названный им Андрогеном. Захотелось выброситься за борт и вплавь добраться до причала.       Не теряя времени, Андроген огляделся, принял решение и хлопнул в ладоши: — Успокаиваемся, осматриваемся и решаем, что нам с этим делать. Джонни, ну же, раздевайся!       Но Джон уже ничего не мог понять в этой мешанине чувств. От Андрогена слышалась серьезная немотивированная забота, от командного черта гарантия того, что его, Джона, не убьют и в тюрьму не посадят. От старикана страх и кислый привкус надежды, что еще не поздно потянуть все в свою сторону. С трепыханиями и вялыми протестами его выдернули из штанов и свитера. — Бог мой! Как ты с этим живешь? — теперь преподаватель смотрел на него как на калечного пса в приюте. — Но для начала необходимо все слить. Придется потерпеть злючка-Джонни, ты же сам все понимаешь.       Джон почувствовал, как его огладили, чуть сделав больно, исследуя проблему. Чувство защиты и заботы были неожиданны и приятны. Он и сам так выборочно дарил надежду пациентам, которые по какой-то левой мысли были ему симпатичны. — Тащим его в гальюн, а то сейчас лопнет, как китайский гандон! — скомандовал начальник охраны, быстро распознав в чем дело.       Чувствовать такое от ненавистного Андрогена было странно, вырваться невозможно, и Джон решил терпеть. Они зажали его перед душевой кабиной, уперлись коленом в поясницу и пропороли трокаром повыше лобковой кости. Он дернулся, колени подкосились. Струя ударила в стену и зазмеилась в водосток. Короткая боль сменилась облегчением, сравнимым разве что с двумя граммами полупроцентного морфина внутривенно. Внизу начало покалывать, видимо фиксировали швами катетер к коже. — Джон, Джон! — Он чувствовал, как его трясут, и голова его мотается, как у китайского болванчика. — Посмотри вниз! Обработаешь рану. Через сутки вы вернетесь, и сразу ко мне. Тут работы на два часа и восстановим прибор так, как бог подарил при рождении. Карл, а я ведь тебе не поверил! Бывают же бабы… — Преподаватель был в легком шоке. Он с таким ещё не сталкивался. — Господи, надо же… Маньяки же в основном мужчины? — он осторожно осматривал, приподнимал и поглаживал. — А можно такое опубликовать? Но Джону уже было и на это поебать: — Валяйте. *** — Эдвин! Ты меня не слушаешь! — Мангуссен плыл в тихой ярости. — Ты просишь его помочь тебе, но ты просишь, тыкая его ножиком. Под левую лопатку. Он — не потные девки, и зеркалить он может в обе стороны совершенно безвозмездно. Ты просто подкрути слегка его способности! Ему нет дела до политических интриг. Он просто устанавливает связь, а ты ей пользуешься. Он должен доверять тебе, даже я это понял! И возрадуйся, тебе даже трахаться с ним не придется! Хотя я бы на твоем месте огорчился. Научись с ним договариваться!       Несвойственная Мангуссену забота изумляла Эдвина безмерно. Он начинал догадываться, что в частной католической школе Карлу, с его мелким ростом и драчливым характером, доставались знания не только по математике или астрономии. Какой собственный ужасный опыт не давал Карлу пройти мимо насилия?              Партнерские отношения с недомерком для Эдвина означали унижение.       Подчинение не работало.       Переговоры с японцами, организованные с большим трудом на шикарном круизном лайнере, практически провалились. Эдвин напряг всю мощь своего таланта и передвинул обсуждение на следующий месяц. Мерещилось, что парень объединился с японцами и заморочил его до головокружения. Тошнило от ненависти к себе, брезгливости к однополым объятиям и слабости связи. Не нужен ему этот неуклюжий придурок с проблемами ниже пряжки. Желалось, чтобы кошмарный Джон просто исчез. Может выбросить его за борт? Лучшим решением была подсказка начальника охраны, выкинуть неликвид в порту на Майорке. Без катетера, денег и документов. Чтобы сдох наверняка. А Мангуссену продать идею, что того смыло за борт волной перебродившего счастья. ***       Может быть, Джон и прогнулся бы, и попытался бы воспользоваться ситуацией, но на переговорах противниками были японцы. Умильная мордашка Айки мерещилась ему в каждой узкоглазой роже. Против Айки он пойти не мог и активно саботировал процесс эмпатии, избегая ненавистного взгляда старикана. Джон быстро выяснил, как работает эта дырявая связь. Не на физическом контакте, смазанным лубрикантом, а на доверии и простом понимании кто, кому и что в этих переговорах должен. Хотя, не стоило врать самому себе и признать, что объединение с этим чудилой через секс, даже при мерзком стечении столь гадких обстоятельств, увеличивало возможности Джона раз эдак в десять.       Старый японец тоже все понял. Его потрясающий опыт и иное, отличное от европейца миропонимание дали ему возможность почувствовать посылы Джона и правильно ими воспользоваться. За три часа вдвоем они прикатили сэра Эдвина к краху.              Джон дико возрадовался, когда его, наконец, признали бесполезным и выкинули на площади в порту. По костелу и набережной он узнал столицу Майорки. Из отъезжающей машины начальник охраны втихаря выбросил ему свою куртку. Несмотря на позднюю весну, ночи были холодные. Странная забота, видимо потому что, он парень. С девкой они бы не церемонились, упокоили бы за бортом еще вчера. В куртке Джон нашел запечатанный катетер, пачку сигарет, зажигалку, горсть карамелек со стойки регистрации, суровый складной нож и двести фунтов мятыми купюрами. Документов ожидаемо не случилось, ну да ладно. Сдохнет он, как же, заколебаются ждать! Его наполнила знакомая решительная жажда выжить любой ценой.              Ночью любая столица являет свой истинный лик.       Мрачный грязный портовый город.       Стараясь не шевелиться, Джон сидел на ступеньках костела, дожидаясь рассвета. Иногда ему казалось, что он проваливается в какой-то транс, но выпадать из реальности было нельзя. Вокруг шныряли пройдохи, серьезные как драка с бомжами в приемнике психушки. На душе было тепло, казалось, Айка посылает ему чувства благодарности, хотя он понимал, что зеркалит эти чувства сам себе.       Шорох справа заставил обернуться, и Джон чуть не рехнулся. Рядом с ним на ступенях сидела Айка, но этого не могло быть. Айки не было на одном свете с Джоном уже три года, два месяца и четыре дня. В желании скрыть причину смерти, ее неглубоко закопали за оградой кладбища, чтоб не маячила надгробным камнем. Джон не поверил тогда, что она умерла от очередного кровотечения при лейкозе и откопал могилу, но в ней был уже облезлый труп Айки и доказать было ничего нельзя.       Джон заставил себя выдохнуть, ощутить холодные ступени и рукоять ножа в кармане. Он не спал. Он протянул руку в попытке удостовериться, что это не шизоидный бред, и это действительно была не Айка, а козни недосыпа. Рядом сидел молодой японец. Не в любимом белом Айкином платье, а в белом и очень дорогом костюме. Что он тут делает?       — Вам небезопасно находиться здесь! Вы потерялись? — Джон еле выдавил из себя расхожие фразы на Айкином наречии, сильно сомневаясь, что его поймут.       — Это Вы потерялись, — улыбнулся японец на идеальном английском. Он нарисовал на ладони Джона успокаивающий кандзи и поманил за собой. ***        Джон больше не патриот своей страны и ее Господу он давно уже не верит. Теперь он скорее агностик, а больше фаталист, и никогда не потеряется в псевдопатриотических иллюзиях. Англия — не эфемерный кусок земли, страна — это люди. Они не сделали для него ничего хорошего. Учитель не защитил его от отца, мать продала его тетке, сестра отобрала деньги на учебу.       Старый японец дал ему все. Предложил долгий и трудный, но романтический жизненный путь. Угрозами выкупил его жизнь у британской разведки, не желавшей огласки конфликта. Оплатил аренду квартиры на тридцать лет вперед, учебу в ординатуре ему и, неслыханно! и Стэмфорду! В два приема выправил Джону кривой прибор в лучшей клинике Киото и подарил объятия своего внука, предупредив не пугаться, если Джон проснется в обнимку с коченеющим трупом в луже подсыхающей крови. Болезнь Айки — лейкоз. Страшная эстафета, которую облученные родители передают своим детям и внукам.       Молодой японец прелесть как похож на Айку. Его чувства искренни и свежи как капли стихающего дождя по листьям японского клена, и Джон бросается в его объятия своим подправленным членом и пылающим сердцем. Он отдает ему всю нерастраченную нежность, не подаренную Айке. Он вламывается в его губы и в дырочку, окантованную ровным коричневым кружком во всех возможных вариантах. Обещает вечную верность, горячую любовь и завтра же перевестись в университет Оиты.       Парень на его слова смеется и ласково называет его наивным. Для него не секрет, что он лишь реплика детской Джоновой любви, но у парня нет католической злости.       Он наслаждается своим телом и не желает ничего менять.       Он скоро погибнет и не желает быть причиной горя.       Он интуитивно чувствует, как сладить с грубым менталитетом европейца.       Он заваривает для Джона чай, движения трепетные и любящие. Листочки пытаются поймать друг друга, кружась в неведомом танце, и постепенно ложатся на дне, успокаиваясь. С большим почтением он подает Джону первую пиалку.       — Это чай «Первая девушка» …- терпеливо объясняет он, — я твоя «Первая девушка». Нежная, полупрозрачная, на первую нетерпеливую жажду… Когда еще не все понятно…       Он приглашает Джона попробовать. Первая заливка действительно прозрачная и жидкая, чай слабоват и не такой ароматный, но хорошо утоляет жажду. — Не торопись влюбляться понапрасну… Попробуй «Вторую девушку», — твердит парень, вновь наполняя чайник кипятком, — «Вторая девушка» будет гораздо слаще…       Вторая заливка действительно яркая и терпкая. Ее хочется смаковать и растягивать удовольствие. — А вот когда ты распробуешь разные вкусы и встретишь свой сорт чая, — шепчет парень ему в шею, и желание начинает выкручивать Джону поясницу, — ты его сразу узнаешь и не променяешь ни на какой другой. А вот осечка сердца приводит к страшным последствиям…- и нежно тянет Джона на циновку.       Из объятий с ним сэр Эдвин кажется Джону идиотом вдвойне. Для объединения не нужно соитие.       Для этого нужна близость иного рода.       Для этого нужно понимание.       Для этого нужна благодарность.       Благодарность рождает верность. Верность единственная доступная Джону валюта, и он отчаянно платит старому японцу по всем счетам. Сопровождает на всех переговорах. Идет напролом, а где надо — ползет тихим змеем, лихо зеркалит Кирияки-сан чужие эмоции и обслуживает любой его посыл. Они отличная пара, к ним не подкрасться на коготках лести и не проехать на гусеницах террора. Сэр Эдвин для Джона на переговорах больше не преграда и он укатывает его раз за разом, ухмыляясь его мазохизму.       И когда японец решает на свою страну умереть, Джон как камикадзе не сомневается ни на минуту. Он не сомневается ни на секунду, что сэр Эдвин будет убивать его мучительнее, чем тетка. Вот только за жизнь свою он круто поборется. Без правил и привилегий. ***       Все тот же кубрик на нижней палубе. Джон по стойке смирно стоит и смотрит в себя. Он поклялся Кирияки-сан на могиле его внука помогать сэру Эдвину во всем и клятвы своей не нарушит. Мангуссен всматривается в его застывшее лицо, чувствуя в нем решимость камикадзе. — Эдвин! Ты видел его способности. Если бы он и дальше нам противостоял, представляешь, какие были бы потери!       За Джона они с Эдвином уступили японцам практически по всем пунктам. — Приказал бы убить его. В чем проблема? — Эдвин ненавидел этих двух низкоросликов на двадцать баллов из десяти на каждого. — Он поклялся буржуйскому самураю, что будет работать на нас и клятву свою не нарушит. Это тебе не британское вранье! Сделай проблему своей выгодой. У нас серьезнейшая ситуация в Ольстере и на Ближнем Востоке, и скоро мы можем захлебнуться от террора в наших городах. Они уже обещали взорвать в Лондоне метро! Объединяйся с ним или вылетим из правительства оба! А возможно и из страны. И уж точно не на личном самолете… — Я в метро не езжу, пусть хоть сейчас взрывают! — Эдвина перекосило в попытке улыбнуться. — Я лично передам это Королеве. — Идиот! — Сэр Эдвин скривился. — Хорошо. Я попытаюсь.       Что ж, есть и другие милые формы насилия. — Научись с ним договариваться! И не насилуй парня, все педипальпы оторву! — Мангуссен был очень зол. — Теперь вы будете больше чем женаты…       Эдвин задержался взглядом на руках Мангуссена, выискивая шрамы на запястьях. Что же все-таки случилось с Карлом в школе? ***       Клятва была священна. Джон сопровождал сэра Эдвина на всех переговорах и обслуживал любой его маразм. Перевелся назад в Кембридж. Когда стало катастрофически не хватать времени — в Лондон. Спал в самолетах урывками. Шинковал учебу и отлучки, убеждал деканат продлевать ему сессии. Помогал однокурсникам дурить преподавателей на экзаменах за прикрытие своих пропусков.       Приходилось держать рефлексы и инстинкты в узде. Такой однобокий Стокгольмский синдром, вынужденная пассивная реакция на нового хозяина. Важнейший инструмент выживания, либо ты приспособишься к тому, кто тебя поймал, либо тебя съедят. В детстве ему нелегко далось право на жизнь. Он и сейчас не собирался так просто сдаваться.              Поначалу их раскоряченные отношения по вкусу и запаху напоминали Джону вчерашний плов из суши, но злость не парализовала, а заставляла двигаться вперед. Заставляла вести себя дружелюбно, не вслушиваться в гадости, не заводиться и спускать гнев на тормозах. Приноравливаться к поведенческим закидонам и изучать стариковские придури. Не предаваться унынию и находить места подрочить.       Через месяц Джон наудачу начал мелкими порциями подмешивать в их профессиональный паштет участие и заботу, и это сработало. Сэр Эдвин не вычленил из общей хреноверти его простые неискренние чувства.       Общение стало спокойным и миролюбивым.       Следующим этапом необходимо было добиться благодарности и большей свободы передвижения. Джон стал смелее и лаконичнее. Не допускал ошибок, стал внимателен к мелочам, предложил создать ментальную тревожную кнопку и легко вытеснил из команды сопровождающего их врача.       Общение стало благосклонным и доверительным.       На этом стоило притормозить и аккуратно пользоваться своим статусом, но как бес в ребро засадил своими вилами. Айка постоянно советовала ему держать свой «оптимизм» в узде, но себя не переделать. Джон понимал, что ведет себя как пафосное фуфло, но его всегда несло от кровавых соплей вплоть до полного фарша… Он приспособится и удавит наглого сэра Эдвина его же гомофобическими комплексами. Оставалось научиться закрываться.       Джон присмотрелся, куда бить более эффективней. Через два месяца заделался личным бесом сэра Эдвина. Окопал на задворках его сознания недоразвитое дерево его либидо. Пересадил в приличный горшок и начал поливать эмоциями вожделения и авантюризма. И древо зачахшей похоти скромно зазеленело. И вскорости начало колоситься скоропортящимися климактерическими плодами. ***       Поначалу Эдвин его люто ненавидел. Презирал, давил и мелко гадил. Провоцировал на агрессию и самоубийство. Удивлялся, что вопреки предупреждениям Карла, Джон смотрел на его выкрутасы с немым выражением лица, был снисходителен и уступал в мелочах. Не давал Эдвину сдачи, не мстил. В особо тяжелых приступах его злости тупо игнорировал, и Эдвин быстро выдохся.       Поостыв, Эдвин притерпелся к инородным эмоциям, чистым и ледяным, как вода в ручье за мельницей, что стояла в их поместье. Общение стало спокойным и миролюбивым. Методичность, с которой Джон готовился к предстоявшим им словесным баталиям, превосходила работоспособность трех его секретарей. Вид его спины, склонившейся над схемами, стал вызывать спокойствие — данные были систематизированы, чувства были предельно понятны, минимум физического контакта, лишь сухое мужское пожатие рук после отлично выполненной работы. Джон не допускал непоняток, был внимателен к мелочам и дико исполнителен при условии надетых трусов.       Эдвин сделал общение благосклонным и слегка признательным. И не прогадал. Джон, видимо уставший от одиночества, тоже чуть приоткрыл свои возможности, и Эдвин восхитился. Такого Джона невозможно было обмануть или ввести в заблуждение — он чувствовал чужие посылы еще в зародыше. В переговорах больше не было осечек, и Эдвин начал с ужасом осознавать, что вид его крепкой спины, склонившейся над бумажками, становится для него своеобразным вечерним талисманом. Привычка к переливам его эмоций развилась такая что, когда Джон после переговоров уходил, Эдвин начинал чувствовать необъяснимую пустоту.       Эдвин стал благодарным, когда почувствовал, что руки Джона творят с его больной спиной чудеса. После массажа позвонки находили свое место, а после капельниц Джоновой самонадеятельной рецептуры наутро не оставалось ни головной боли, ни давления, ни синяков от уколов. Эдвин тут же уволил сопровождающего их врача.       Эдвин стал преданно благодарным, когда Джон в свое время заставил его создать ментальную тревожную кнопку на случай экстренной внутренней связи. И стал дико благодарным, когда Джон, единственный из всей охраны, почувствовал убийцу. Дал нападавшему продемонстрировать свое оружие и выстрелил. Убил с первого выстрела и даже не залил кровью ковер. Эдвин тогда еле встал со стула и даже не стал наказывать начальника охраны за то, что мелкий паршивец оказывается все это время был вооружен. Не стал наказывать Джона за то, что мстительный гаденыш, сразу вычисливший киллера, в этот раз не долбанул по тревожной кнопке, позволил Эдвину испугаться до животных колик и залить ковер жидкостью иного цвета.              Иногда Джона брали в аренду, и сэр Эдвин широким жестом отправлял его, радуясь, что укрепляет свои и без того обширные связи. Но разговор в раздевалке элитного бассейна ужаснул до холодного пота.       За кабинками беседовали три его важных знакомца. — Чертовы врачики! Спина болит, плаванье не помогает. — Блондинчика в аренду возьми. — Ммм? — Джона. У Эдвина крутится. Испытываю я слабость к этой ехидной мелочи скромной наружности. — Он тебе быстро поясницу выправит. Я его пару раз в месяц в аренду у старого хмыря беру. У меня с ним всегда стоит! И конец тебе заполирует адово, и позвонки на место вправит. Руки у него красивые и чуткие! — Я его тебе настоятельно рекомендую для тупиковых переговоров. Достойный мальчик. Экокиллер. Точный и аккуратный. Выбирает такой угол выстрела, чтобы не залить кровью ковер. — Поосторожней с ним! Язык у него змеиный! Американскую вертушку делает чудесато, но опасный гад. И в зад может дать, и в глаз. Из-за чего они с Карлом на той неделе подрались? — Презервативы не поделили. И не побоялся пацан залупаться на такого бычару! — Да ладно! Карлу зашло это как сеанс садо-мазо!       Эдвин неосторожно шевельнулся, и беседа за шкафчиками быстро увяла.              Стоило признать, массаж парень делал круто, но что сексуального нашли в этой мелкой невзрачной дворняжке его друзья по правительству и сословию, женатые не по разу? Почему шипели про его Джона с таким придыханием словно школьники в пикЕ полового созревания? Эдвин притормозил в аренде и получил такой мощный откат дерьма, что чуть не повыходил изо всех клубов.       Вот оно как оказывается!       Пытаясь поймать непонятно на чем, стал нелепо следить за Джоном по камерам, и тут же напоролся на его горячую дрочку на скорую руку. Картинка стояла перед глазами вот уже несколько дней — Джон в душе, мокрый и задыхающийся.       Визуальный аттракцион взбесил в Эдвине импульсы, которых он боялся и задушил еще в юности, опасаясь ненужных душевно-телесных терзаний. После такой принудительной «внутренней стерилизации» его и любовницы особо не заводили, ни желаемые, ни профессионально-вынужденные, а тут будто бес в ребро засадил своими вилами. Беспорядочные фантазии перешли в горяченные, и желание прогнуть Джона в горизонтальную позицию созрело у Эдвина быстро и болезненно твердо. Умом Эдвин понимал, что это бесились гормоны перед своим триумфальным падением, но не мог прийти в себя от противоречивых эмоций. Он никогда так не хотел женщину. Чего он не знал о себе в свои шестьдесят?       Быть рядом и не касаться стало невыносимо, и он все для себя решил. Он только попробует его. Чуть-чуть. На пол-карандашика и больше ни-ни. Не первый же раз он будет внутри этого настырного мальчишки. Оставалось наплевать на гнусавый голосок менталитета.              Поначалу Джон противился. Брыкался, фыркал и избегал прикосновений. Теперь завалить его хотелось уже из принципа. Причем, чем больше Джон упирался, тем вожделенней было его уламывать. Эдвин знал, что Джон погребальной клятвы не нарушит и уступит в конце концов, а рука у Эдвина была пока еще сильная. Забитое муштрой вожделение взбудоражило эмоции Эдвина, доселе спокойного и уверенного в своей безнаказанности. Он неловко проявлял симпатию, больше задирая. Хотел казаться тертым калачом, но долго буксовал на подступах к застежке его ремня и, наконец, решился.       Загнанный в угол Джон сопротивлялся, почти не двигаясь, шумно дышал через нос, сжимал губы в нервную линию, уклонялся от его рук. Эдвин старался оставаться нежным и требовательным, осторожно оглаживал его, повторяя, — «Давай… не противься, не бойся, я больше больно тебе не сделаю, тебе понравится…». Сердце бухало о ребра, давление, наверное, шпарило за двести, но Эдвину было плевать. Он и с женой брезговал целоваться, а тут желание распробовать Джона на вкус стало дикой целью. Эдвин был выше и крупнее. Наделенный властью, он давил на его подбородок, заставляя впустить и подчиниться. Облизав губы, сначала свои, потом его, Эдвин уже не мог остановиться. Джон практически не сопротивлялся, хотя и не учувствовал в процессе. На вкус он был как мороженное, с нотками орехового масла. Или это просто дьяволы в голове Эдвина запели «Аллилуйя»?       Хотелось не навредить, Эдвин вытащил свою добычу из угла и стал проталкивать в направлении кровати. Смотрел в полуприкрытые глаза, вытягивал эмоции, но отрицания не чувствовал. Самостоятельно раздев его и уложив, впервые коснулся тонких шрамов искусных хирургов, исправивших удары судьбы. Джон начал дергаться, хвататься за его запястья, полыхнул красным, и Эдвин поспешил убраться из проблемной зоны. Завел ему руки за спину и придержал. Снова прошелся пальцами по «дорожке» вниз до россыпи мелкокучерявых волосков под кубиками пресса. Осторожно перешел на бархатно-гладкую кожу паха и яичек, где после нарушения иннервации, обычные для этого места и, столь неприятные Эдвину жестко-проволочные волосы, у Джона так никогда и не выросли. Оттянул плоть и очень нежно приоткрыл бордовую головку. Джон шумно выдохнул, уперся лбом ему в плечо и попытался защититься. Эдвин заставил его держать руки за спиной.       Мужская физиология примитивна, серия настойчивых движений, и Джон не смог остаться равнодушным к его ласкам. Сопротивляясь до последнего, он вздумал решить все просто, и попытался перевернуться на живот, но Эдвин хотел в очередной их первый раз видеть его эмоции, хоть не совсем понимал техническую сторону начинающегося действа. Природа постаралась для него. Джон оказался обладателем необычно высокой промежности, позволившей Эдвину не закидывать его ноги себе на плечи. Эдвин помнил строение всех своих партнерш, знал о существовании такой особенности, но лично такую анатомическую интересность наблюдал впервые.       После долгих ласк Эдвин, наконец, смог выйти из узких рамок приличия и толкнуться в узкие своды уже проторенного им пути. Он уже знал, успел прочитать, что все грязно-неприятное анатомически располагается гораздо выше и сантиметров двадцать чистого горяченного кайфа у него все же есть, а размерами он не блистал. Терпеливо дождался, когда Джон, решив не вредить себе, перестал сопротивляться, закрыл глаза и впустил в свое тело. Эдвин честно пытался быть нежным, однако, как не старался, ближе к апофеозу стал жестоко берущим и нервно властным.       Соитие без сопротивления показалось Эдвину странным. Теоретическая подготовка не помогла, Эдвин вылил слишком много смазки, слишком часто смотрел внутрь себя и забыл прошарить эмоции Джона. Ощущения были так себе, но опыт юного хипования подсказывал Эдвину не пасовать. Первый косяк канабиаса и первая понюшка кокса не сразу приоткрывали ему истинное блаженство.       Следующий сеанс горизонтальных отношений Эдвин постарался начать бережно, без давления и насмешек, и не прогадал. Джон попривык, что ему не делают больно, быстрее расслабился и даже начал на него слегка подсаживаться. Третий раз был как прыжок с парашютом, и Эдвин тупо забыл надеть презерватив. Американская вертушка унесла его крышу легко и непринужденно, но когда Джон под ним первый раз кончил, эмоции Эдвина скрутило с тройной силой. Сквозь дыры первоначального неприятия, их возможности сплелись в идеальный канат и заискрились сильнее раз в десять. Теперь в переговорах им не было равных, и, как только позволяло время, уже привычно раздвигая его ноги, Эдвин прижимал своего секс-соратника к ближайшей подходящей поверхности, пытаясь вспомнить, куда засунул смазку.       Желалось узнать границы его способностей, но сильнее раскачивать «лодку» их отношений Эдвин страшился. Он был стопроцентно уверен, что если передавит, то Джон утопит его без тени сомнения. Как тетку. За бортом круизного лайнера.       Желание обладать сделало его неосмотрительным. Эдвин понимал, что стороны казался стареющим мачо в поисках кайфа, но на чужое мнение и презервативы ему было плевать. Джона он больше в аренду не давал. Категорически.        ***       Поначалу Джону о девушках некогда было думать.       А потом думать о девушках не стало возможности. — Эй, Донжуан укороченный! Пойдем, девок полапаем, а то от старческой перхоти астма накроет! Женщины поди ни разу не нюхал! — Захватив бутылку и малогабаритную закуску, начальник охраны потащил Джона в болото промискуитета.       Располагалось оно на нижней палубе. Там после смен обитали шелестящие подолом красотки, длинноногие как под копирку, снятую с плакатов непрыщавой Джоновой юности, которые у моряков дальнего плавания и сейчас в тренде.       Дива просто вошла, а начальник охраны уже накренился в прединфарктное состояние. Отстраненность и неземная красота даже при отсутствии косметики. В Джоне сразу заполыхало пламя инстинктов и боеспособность взлетела вертикально. В его донжуанском списке девушки еще не появлялись. — Представляешь и ведь она кому-то остофигела! — начальник охраны проводил ее мусорным взглядом и быстро насплетничал Джону про ее связь с богатым и знаменитым юнцом, окончившуюся тупой газетной руганью и рождением никому не нужного бастарда.       Зачем Джону ее биография? Жениться он, слава Богу, не собирается. На его взгляд в Диве не было ничего потасканного, кроме крашенных волос и комбинации. Она, конечно, выше его на голову, но к чему тут гендерные стереотипы? Ничто не помешает ему справить в нее главную мужскую нужду, и на два часа он будет абсолютно и бескомпромиссно счастлив. Он подойдет к ней, просто и без романтической тянучки, и порадует ее своим каменным и долгоиграющим членом!              Но главным органом в сексе с девушкой оказались мозги.       Если бы Джону это сказали даже за полвздоха до поцелуя, он бы ни за что не поверил.              Начало проникновения было уже совсем близко. Не успев до конца раздеть ее, Джон потянулся поцелуем чуть ниже очаровательной пупочной ямки и, как советовал начальник охраны, вдохнул ее прелестный запах. Дива была идеальна, как ее не крути, она практически ни чем не пахла, и накидать камней в ее личный палисадник было бы неправильным. Она достойно несла на себе влекущие нотки горьковатых духов и свежесть морского бриза. Шелк эмоций и бархат кожи с идеальной и тотальной эпиляцией. И Джон уже почти забылся в возбуждении, как к ее интимному, едва уловимому запаху креветок, на закоулках его мозга вдруг примешалась откровенная вонь горелого попкорна… Разыгравшееся воображение быстро затолкало этот запах в мешок паровозного угля, протушило до теткиной селедочной вони и сбрызнуло прелой псинкой. Во рту тут же материализовался привкус дешевого мыла, а в ушах зачесалась теткина ересь. Следом повалили ее похотливые движения и дурное дыхание… Джону показалось, что он потерял позвоночник, и более чем «поцеловать» спайку прелестных половых губ не случилось. Классический выверт психики — детский кошмар обрел реальную форму и, шибанул по мозгам серьезнее кулака начальника охраны. И вряд ли в этом сейчас был виноват выпитый в жару виски — детские травмы всегда эпические. Джон поперхнулся, пытаясь понять, куда безопасней свернуть с дороги «любви», как дальше поперла совсем несексуальная энергия, и он наблевал ей вискарем прямо в полурасстегнутое декольте…              …это позорище точно прилипнет к нему навсегда… и самые искренние извинения не мешали ощущать себя нелепо и погано…       Ему несказанно повезло — Дива оказалась веселой. Не обиделась, не отвернулась и не посмеялась. Покатав его увядший член между идеальных пальчиков, она с минуту горевала про утерянные каменистость и задор. А потом Джон услышал первый дедуктивный анализ его детской «сексуальной» жизни. Дива была настолько близка к истине, точно свечку каждый день над ним с теткой держала, и Джон мог только задыхаться от количества еще неопознанных им демонов.       Отмывшись и перекусив, они долго хохотали, классифицируя знакомых девушек по запахам, пока не надоело. Пока не надело весь круиз вместе бегали по девушкам, знакомым и не очень, разной степени зрелости и сексуальной ориентации, пока не убедились, что зря. Девушки были необыкновенные. Прекрасные и на любителя, затейницы и прелесть какие дурочки, эмоциональные и бревноватые, с ними могло быть весело и утомительно, но финал был один. Как только Джон обращался к сексуальным фантазиям, пытаясь приобнять, муть подсознания переплавляла импозантного будущего доктора в блюющего пациента, опрометчиво принявшего стаканчик «успокоительного» перед наркозом. И чем чаще повторялся опыт, тем быстрее оказывалось заблеванным декольте…              В итоге, ржавую лодку воспоминаний утопить не удалось. С полными бортами ранне-сексуальных знаний можно было теперь грести хоть в ад, хоть в светлое озабоченное будущее, принесите весло! Дива посоветовала отнестись к ситуации с долей здорового сарказма, посмеяться, оставить девушек в покое и выбирать мужчин посерьезнее, чем сэр Эдвин.       Можно было смеяться хоть всю оставшуюся жизнь, но это не меняло сути его донжуанского хорорра — тетка, тварь, всю его традиционность искусала. Глупец! Понадеялся, что сэр Эдвин удавится от гомофобических комплексов, а теперь ему самому было в пору топиться.       Зато теперь он знает про себя абсолютно все.       Он, истинно гетеросексуальный парень, никогда не влюбится в женщину. Не сможет завести семью. И поэтому у него никогда не будет детей… ***       Десяток человек, ведущих большие переговоры, занимали все верхние палубы. Этажи бассейнов, ресторанов и библиотек. Танцполов, баров и казино. Огромное количество обслуживающего персонала занимало две палубы трюма. Практически казармы, но по сравнению с католической школой Джона уже мало что могло удивить. Здесь по очереди спали, тырили еду с банкетов и менялись одеждой на выход «наверх». Армейская дисциплина, жесткая иерархия, а за воровство и дебильное поведение здесь просто выкидывали за борт.       Высокие переговорщики наслаждались халявным салатом из черной и красной икры. На столе у Джона стоял поднос с едой, оставшейся от прислуги. Его жизнь и так полный кавардак, а тут еще и жидкий чай без сахара, хоть помирай. Он стоял перед зеркалом в общей каюте шикарного круизного лайнера, практически подсобке, без окон и личного рукомойника. Голый как прародительница Ева, только в два раза больше трахнутый и напоследок облитый ведром подкисших политических помоев. Терпеливо ждал своей очереди в душевую. В подсознании крутилось как мантра — все будет хорошо. Они со Стэмфордом выучатся, выпотрошат всех своих врагов, развесят их кишки на фонарях и устроят на своей улице шикарный праздник.              ***       Джон, обычно чуткий и эмпатичный, в последнее время был в сексе не на высоте и выглядел изможденно. Работа в приемнике, учеба до посинения, перелеты, переезды… Переговоры от этого не проседали, но как долго он, Эдвин, должен терпеть, что секс ему выдают по дефолту? Предложение Джона поставить «отношения» на «паузу» выбесило сразу, гениталии у Эдвина теперь работали в штатном режиме.       Если Джон не в состоянии вытерпеть полноценный акт любви, то пусть хотя бы отсосет по-быстрому. Эдвин не смог достучаться по тревожной кнопке и раздраконился вконец. Пошел искать соратника и обнаружил его в общем кубрике на нижней палубе, практически подсобке. Джон, только что из душа, сидел на узкой койке нижнего яруса и препирался в карты. С двумя Эдвиновыми вражинами по правительству, главой МИ — 5 и его заместителем, не пожелавшими жевать салат из икры. За спиной Джона у стенки спал чей-то двухлетний карапуз.       Узрев начальство, Джон удивленно приподнялся, эмпатически запрашивая, что случилось, но Эдвин проигнорировал вопрос. Ярость прекрасно сияла и безмолвно. — Джентльмены! Можете смотреть мои карты. — Джон потянулся выложить их.       МИ — 5 на пару злобно оскалились: — Играем! — И дали Эдвину понять, что не уступят.       Эдвин психовал молча. Игра схлопнулась быстро. Джон сгреб кучку мятых денег и часы. Неуютное молчание взорвалось громыханием чемодана у порога. Оттолкнув Эдвина, к ним проскочила девушка из служащих. Одета броско, явно на отъезд. — Как он? Не буянил? — Дива склонилась над сопящим карапузом. — У меня все тихие. — Джон погладил ее по спине. — Спасибо… — красотка развернулась и обняла Джона как родного. — Все, поехали мы домой. Если все сложится, на следующий заплыв приеду подработать.       Подхватив сонного ребенка, она заспешила к выходу. Джон, мельком взглянув на Эдвина, вырвался за ней, и Эдвин подавился сэкранированной злостью. — Перевяжи его вот так. — Джон перекрутил кусок драной занавески за ее спиной, получилась импровизированная переноска. Руки стали свободными. — Дарю идею. Японцы так своих детей носят.       По дальнейшим препирательствам всем стало слышно, что он пытается всучить ей выигрыш. — Не возьму! Дома тебя тоже с прибытком ждут. Джон, у тебя самого одни приличные трусы для контрольного траха! — Я — парень, разберусь! Возьми деньги. Мы тебе тут еще одежду мелкому от богатеев подсобрали…       Эдвин огляделся.       Жуткая скученность, кривая мораль и отсутствие вентиляции. — Собирайся! — Что? — Джон от усталости жутко тормозил, и Эдвин вмиг взбесился. — Собирай свои вещи, я сказал!       На сборы ушло две минуты, и под кривые ухмылки МИ — 5, они отправились наверх.        — Теперь ты будешь жить здесь. Спать здесь, — Эдвин указал на свою кровать, — а вещи держать здесь.       Чтобы перетряхнуть пожитки из сумки в шкаф у Джона ушла минута. Эдвин быстро перебрал его вещи. Учебники по специальности и блокноты с пометками, рубашка и брюки «на выход» разве что в Макдональдс, дорогие трусы и пара поношенного белья с искусной штопкой. Старые гротескные ботинки с налетом времени и уродливая куртка начальника охраны «зато тепленько». В такой одежде невозможно было выйти даже на общий завтрак. — А где одежда, в которой ты идешь на переговоры? — Она не принадлежит мне… — Что? — Эдвин начал снова западать в ярость и еле сдержался, чтобы не замахнуться.       Деньги на содержание всей команды отпускались немалые. — Это реквизит. — На него смотрели как на тупого, это нервировало. — Одежду и обувь надо возвращать для следующего человека, который заступает Вас охранять…       Сцена, последовавшая дальше, заставила Эдвина неделю чувствовать себя неловко. Вершиной противности было указание Джона, зажимавшего рассеченную бровь, что в этом роскошном номере нет даже второй ванной комнаты. Зато на первой палубе были бутики, где можно было купить ему приличную одежду.              ***       Месть дополнилась вкусом крови и спермы.       Жизнь переползла на очередной бредовый уровень, и Джон опять не понимал, как жить дальше. Самонадеянный болван! Действовал наугад, и получилось невпопад, а следовало было выстраивать стратегию, как немцы по второй мировой. Сэр Эдвин вдруг неожиданно забил на все свои гомофобические принципы по очереди и заполонил все его время разом. Контролировал каждый шаг. Морил голодом после очередного отказа работать с японцами. Ревновал и дрался. И самое дурацкое — наслаждался процессом сексуального трения по всем параметрам, наплевав в общественную мораль.       Держать свои эмоции в узде — особенно вшивая задача. Не было сил, даже гнева не было, одна усталость, сам дурак, но Айка была права — если сдаться, легче не станет. Необходимо было опять напрячься и постараться и рыбку золотую пожевать, и с брызгами на ней прокатиться, и костями жопу не уколоть. Варианты поведения радовали многообразием и бесполезностью, но самый неожиданно-лучший совет он получил от девчонки, что в первый раз помогала ему подбирать в бутике одежду: — Насилует? — она кивнула на его рассеченную бровь и, получив утвердительный ответ, горячо зашептала, — Терпи, что делать. Убьешь, из тюрьмы не выйдешь. Старик дурной, но ты попытайся его приручить. А когда он влюбится, вот тогда настанет твое время взбеситься. Отыграешься за все…       Совет был противный, но дельный. Стоило на время стать трогательным и беззащитным. Выйти из режима похоти и заправить бензобак старикана чувствами семейственности и любви до гроба.       Он еще покажет ему бездну в разрезе…       И Джон притерпелся. И сделал вид, что влюбился. И познакомился с сыном сэра Эдвина, приятным малым, высоким и худым парнем с редеющими рыжеватыми волосами. Авантюристом, снабженным шикарными мозгами и гибким неутомимым телом. Не любовь, нет, технически лучший секс, который в то время случался у Джона. Познакомился с супругой сэра Эдвина, яркой и избалованной полу-немкой, полу-шведкой, обожающей костюмированные вечеринки и странную обувь.       Получил любовь сэра Эдвина и картбланш в трехсотлетнем ресторане и других серьезных заведениях на тридцать лет вперед. Жил в роскошных номерах, носил дорогущие костюмы и элитную обувь. Ебал и массажировал стариков за крутую мзду. Томно принимал дорогие подарки и научился морщить носик. Снялся один раз втихую в клубном гей-порно и даже два раза умудрился попасть на обложку закрытого гей-эротического журнала. Все что мог, обращал в деньги и тайно отсылал Стемфордам, дико нуждающимся после рождения первенца.       И если раньше он был ниже уровня прислуги, то теперь, вплывая за Эдвином на очередной банкет, его плечи жгли погоны титулованной бляди…       Но какой же мразью он себя чувствовал…       Были и положительные стороны. Старик уставал быстро, был требователен, но ленив и на эксперименты шел неохотно. Выносливость была не первым в списке его достоинств, и секс с ним Джона перестал напрягать, тем более, что появились новые сторонние инициативы.