Не прикармливай, а то вернётся

Ночь темна. Закоулки сознания играют в злые шутки: они показывают потайные страхи, которые скапливаются в углах комнат, тихо, не спрашивая разрешений. Это шахта. Заброшенные, заколоченные досками ходы, подобие стен и потолка кое-где осыпаются старостью камней. Внутри сыро и глухо, пахнет серой и как-будто кисло, наверно, из-за ржавых железных путей. Это гетто своих самых страшных меморий нельзя покинуть. Каждую тёмную ночь ход шахты засасывает в свою темноту, оплеухами сбрасывая крики пленных и раненных. Тикающий таймер взрывчатки, несколько армейских фонариков, около сотни пар глаз, но стоит только по шурфу пронестись ржавому лязгу колёс.. Он просыпается. Но как бы не старался, следующей ночью, максимум, под утро, уснёт снова. Тогда всё повторится. Саша смотрит на побелку потолка несколько долгих минут, прежде чем дать своему воспалённому мозгу в самом деле прийти в себя. Через щели между ставнями окон в комнатушку пробивается свет солнца и самая жизнь, до которой не дотянуться, которую не попробовать, не урвать. — Мне за линию фронта надо, — тихо, немного неуверенно и с острахом, выдавливает из себя Белов. Барышев смотрит на него с усмешкой, словно издевается. Заставляет чувствовать себя беспомощным, жалким. — Нет ни линии, ни фронта, — как обухом по голове, — Война кончилась, Саша. Всё. И просится наружу вопль, звериный, загнанный и победный одновременно. И голоса нет, как мо́чи в груди, чтобы выкричать все свои мысли. Ноги несут его сами, без управления, вперёд, далеко, дальше, дальше, будто всё его естество тянется к той "не линии" "не фронта", без которой, кажется, жизни уже и не будет. Действительно, не стало. С чего начинается Родина? Картинки, букварь, песни и мама.. Заканчивается Родина там, где знает своих героев. Получив медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.» Белов был отправлен в ссылку. Вот и все лавры. Посёлок Железнодорожный, не имел на подступах нормальных дорог — только просёлочные, да одну железную, по которому поезда ходили раз в пару-тройку недель. Он встретил Сашу грязью, покосившимися домишками и избенками. Принял его, такого же, заброшенного, ненужного, грязного. Белова пристроили в колхоз — водителем трактора; небольшая хатка, да двор при ней — все владения. «Живи, мол, Саша, почивай спокойно. Своё ты уже отслужил, пора и честь знать». Только война на нём неизгладимым следом, клеймом осталась. Её отметина была изощрённой, особой. Это были седины на висках, осунувшееся лицо с бесцветными глазами. Хромая походка и постоянные боли в спине. А ещё вздрагивание на каждый шорох. Каждый новый день был похож на предыдущий. Время для посёлка и его жителей будто навсегда остановилось в одном моменте. В бедном, послевоенном времени, которому конца и края не видно. Белов садится на кровати — её пружины под матрацем неприветливо верещат, поскрипывают. От этого звука мурашки по коже, холодно, и волосы дыбом. Так что мужчине приходится скорее укутаться в тёплую байку, всунуть ноги в тапки усилием и прошлёпать из побелённой спаленки прочь. Искорки покалывают дрова в печи, на плите её пыхтит чайник, да каша гарновая греется. Глаза цепляются за отрывной календарь и в своём обыкновению бесцветно обводят взглядом цифры. 21 августа 1948 год. Приснилось ли ему, что не прошло ни минуты с войны, или всё это время он беспробудно проспал? Досада скребётся где-то глубоко, но остаётся проигнорированной, что от неё толку! Мята с медком заливается кипяточком, обжигает язык и гортань. Как будто только так получается что-то чувствовать. Белов выходит из дома только чтобы открыть ставенки окон, волчий холод ветра колышит посохшую от жары траву. Как оглушительно громко, без птичьих трелей, стрекота сверчков. Только ветряной шелест в траве, только небо, резко затянувшееся тучами и пустота. Соседский пёс, Бим, спит неслышно в будке за тином, как будто тревога, зависшая в воздухе его не касается. Для бывшего героя страны это ощущается как затишье перед бурей, которая из-за перевала накроет собой — что вопрос времени. Замки входной двери с лязгом поддаются обессиленным рукам, засов опускается в пазы́, требуя дополнительных усилий — дерево отсырело, разбухло в предбаннике, не влазит. Саша, тридцатилетний старик, плетётся в свою спальню с побеленным потолком. Каждый шаг даётся тяжёлым испытанием, но, наконец-то, он садится и ждёт. Ему страшно себе признаться в том, что он не знает сам, чего ждёт. Может, придёт почтальон, Федька, письмо всучит ему в руки, где будет написано что-то вроде: «... товарищ Белов, всё кончено, Вы блестяще справились и с этой проверкой на вшивость. Ждём Вас в Москве, в штаб-квартире по адресу..». Может, за ним придёт сама смерть с косой, да и черт с ней! Хоть кто-то. Хоть.. кто-то... Часы на стене тикают, за окном вечереет. Тревога отступает просто потому, что постоянное напряжение очень выматывает, а выносливости в помине не осталась. Но глаза засыпанные песком, ломота во всём теле. Мужчина собирает скомканные мысли, готовится выдохнуть и взять себя в руки. Раздаётся рёв мотора. Белову кажется, что это очередной сон, и эта мысль вызывает страшную радость — даже если это снова дурной сон, он другой, без шахт и вагонеток. На смену этой радости приходит адреналин по венам, бег глаз по побелке потолка и превращение в слух. Рёв всё ближе, и ближе, машина кряхтит, тужится — дороги в Железнодорожном и трактору не даются легко. Соседский пёс, Бим, разрывается от лая и начинает кидаться на изгородь между дворами. Раздаётся стук в дверь. Он не помнит, как оказывается в предбаннике. В голове откладываются лишь воспоминания о том, как попытки посмотреть в окно на эту машину не увенчались успехом, уж больно удачно она стала. Стук во второй раз сотрясает дверь, Белову приходится сделать вид, что он только-только подходит к двери, топая у порожка. Со стороны улицы доносится: — Wohnt Johann Weiss hier? ¹ Белов отступает на шаг от двери, половица предательски скрипит под ногами, он спотыкается, но удерживает равновесие. За ним приехали. Кто? Зачем? — Öffne die Tür! Mach die Tür auf, Johann Weiss! ² Мысли снова спутываются в пряжевый клубок, бывший разведчик пятится, обдумывая возможные пути отступления: можно выбить оконное стекло стулом и сбежать сквозь отверстие, можно просто не делать того, что требуют от него.. Взгляд цепляется за деревянный приклад воздушки, без дела стоявшей в углу горницы. Пока за дверью какое-то копошение, названные гости, видно, ищут решение своей проблемы, замки Белов открывает быстро, после чего скоро тяжесть приклада оседает в его ладонях. — Чего надо? — Выкрикивает он по-русски, сразу готовясь взять прицел. Удар дерева об плечо отдаётся ноющей болью, но это уходит на задний план, стоит разглядеть опешившее лицо настойчиво стучавшегося человека. Невысокий, в теле, с модными усами, по-своему похожими на усы Фюрера, но совершенно холёный мужчина напротив, вначале возмущённо цокает, а после вскидывает руки в сдающемся жесте. — Проститье, — топорно выговаривает он, скользя взглядом по хозяину дома, — Мы, glaubhaft³, ошибельись, мы уходить.⁴ Белов не ведёт и мускулом на лице, застывши в обороне. Он замечает чуть поотдаль ещё одного мужчину — худощавого, высокого, в длинном кожаном плаще. Этот уронил голову, как бы в печали, себе на грудь, стоит, смотреть не хочет, что там творится у него за спиной.. Тот, что ошибся, отступает назад, для пущего эффекта, подгоняемый дулом воздушки в руках седого старика. Он открывает свой рот и изъясняется по-немецки: — Ich glaube nicht, dass er es ist. Kamerad, Johann Weiss ist nicht da, tut mir leid.⁵