я бы сказал тебе — гори в аду

Мирона часто посещали идиотские идеи и, слава, блять, богу, ему обычно хватало мозгов не воплощать их в жизнь. Хотя, некоторые, может, и зря. Но вот конкретно этой — давать Карелину индивидуальные занятия, — самое место на помойке тупых идей аккурат рядом с пирсингом брови. Это все было странно. Странно, что Слава приходит к нему домой и то, что после еще какое-то время пьют чай. Да и то, что парень то и дело пытался всунуть несколько соток за занятия, хотя Мирон ясно дал понять, что это все чисто на альтруистических началах. Странно. Но тем не менее интересно. Они договорились на два дня в неделю: вторник и четверг. Однако очень быстро это число увеличилось до трех — Слава приходил к Мирону еще и в воскресенье, потому что обычно им не хватало времени на разбор всех заданий. И в нехватке этого времени винить стоило не сколько тугодумность Карелина, сколько их длинные языки. Почему-то так получалось каждый раз, что они садятся за изучение какой-либо темы, но уже очень скоро их уносит в какие-то совершенно далекие дебри. И часто все скатывалось в горячий спор, который кончался так же быстро, как и начался. Они могли забывать об ограничении во времени и засиживаться куда дольше оговоренного часа. Мирон даже удивлялся, как каждый раз у них оказывается столько тем? Они обсуждали многое: литературу, кино, музыку и просто жизнь. Слава и правда был далеко не таким глупым, каким хотел казаться. Конечно, клоунская натура никуда не девалась, когда общение проходило тет-а-тет, но это вдруг становилось не цирковым представлением, а просто… юмором? Для Мирона было не новостью, что парень был остер на язык, но все чаще он замечал, насколько Слава мог грамотно это использовать. И как-то раз эти мысли навели его на вопрос: — Ты вообще задумывался, куда пойдешь после школы? — спросил Федоров, как бы мимолетом. Слава выдержал молчаливую паузу. Не потому, что это застало его врасплох. Просто говорить на эту тему ему не нравилось. Мирон понимал, как сильно эти расспросы могут заебать старшеклассника, но тем не менее, не мог побороть свое любопытство. — Думал, — лениво ответил парень, не отрываясь от решебника. Но почувствовав на себе пытливый взгляд, все же отложил ручку и продолжил. — И я не знаю. Ну, у меня выбор небольшой. Вообще надо было после девятого в шарагу сваливать, но мать отговорила. — И правильно сделала, — Мирон подхватил тетрадь Славы и беглым взглядом пробежался по написанным ответам. — Если бы ушел после девятого, то страшно представить, с какими знаниями… — мужчина быстрым движением перечеркнул ошибки, коих было превалирующее количество. Слава рассмеялся, громко, с издёвкой. — Зато не так позорно, как если я пойду после одиннадцатого. — Почему ты не оставляешь себе никакого выбора? — Это я не оставляю? — неподдельно удивился Слава. — Спасибо вам, конечно, за такую веру, так даже Иисус в человечество не верил, но хз. Просто… а куда мне? — Не ставь на себе крест раньше времени. Есть много вариантов, которые могли бы тебе подойти. — твердо произнес Федоров, однако избегая взгляда ученика. — Ну, например? — Карелин нахмурил брови, словно раздражаясь от этого разговора, но в голосе четко слышался интерес. — Ну, например, журналистика какая-нибудь. Карелин рассмеялся. — Ага, и быть вот этим дурачком на поводочке, который всем микрофон своего канала в жопы сует, лишь бы шишкам своим угодить, да-да, предел моих мечтаний, Мирон Яныч. — А, ты еще на той стадии святой веры, когда думаешь, что после вышки идешь работать сразу по специальности, ну-ну. — усмехнулся мужчина, складывая руки на груди. — Даже я, считай, работаю не по специальности. — Это как? Вы типа не на препода учились? Разве не надо там получать какие-то специальные знания по педагогике и все такое? — Ну, получать специальные знания нужно, но это можно сделать в дополнение к основному смежному образованию. И плюс ко всему, в Петербурге я себя немного зарекомендовал. А так, я вообще иностранную литературу изучал. Теперь же преподаю, но уже нашу. — И зачем оно вам упало все это? — Слава прищурил глаза, внимательно рассматривая своего учителя с неким скептицизмом. — Что именно? Литература? — не понял тот вопроса. — Нет, преподавание. Мне кажется, это ну пиз-, кхм, пипец, какая неблагодарная работа. Возиться с сопляками этими, пытаться им чего-то вдолбить безуспешно. — Ну зачем ты о себе так строго, — пошутил Федоров, на что Слава лишь фыркнул (но явно пытаясь сдержать улыбку). — Это не объяснить. Почему люди вообще занимаются тем, чем занимаются? У каждого свои причины, они все разные и вместе с тем — одни и те же. Тебе правда интересно? — мужчина наклонился ближе к своему письменному столу, за которым они сидели, и заглянул в Славины глаза. Парень вдруг дернулся, уронив ручку на пол. Такой взгляд Яныча застал его врасплох. — Допустим. И какие причины у вас? Тогда их разговор прервал телефонный звонок. Славе позвонила мать, попросив поторопиться и купить кое-какие продукты к ужину. Так что ему пришлось спешно собираться и бежать домой: в тот раз они опять засиделись и если бы не этот звонок, то успели бы выпить чай и просидеть так еще около часа. И это больше всего не нравилось Мирону. С каждым их занятием он все сильнее убеждался в том, что идея была не просто плохой, она была тупиковой. Осенние каникулы наступили, а вместе с ними и странное открытие: Федорову вовсе не хотелось прерывать эти встречи, пусть даже на одну, чертову неделю. Это не стало бы проблемой, но планы Славы на каникулы были давно предрешены его матерью. В то последнее воскресенье, перед вынужденным перерывом, Слава появился в дверях квартиры с привычной непринужденностью: — Я тут на неделю исчезаю, — сказал он, не успев переступить порог. — Мама везет меня к бабушке в деревню, помогать по хозяйству там, все такое. Все ок, если пропущу? Мирон лишь кивнул, хотя внутри всё сжалось, словно почва под ногами вдруг стала зыбкой. — И что, до конца каникул будешь там? — спросил он, стараясь держать ровный тон. — Ага, — ответил Слава, не скрывая недовольства. — Бабушка нас ждет, мама взяла отпуск. И ещё отчима притащит. Типа, семейный уикенд. Делаем ставки, насколько идея говно? Мирон упустил момент, когда парень стал так свободно делиться какими-то семейными нюансами. А Слава делал это довольно охотно. Может, дело было в том, что в последнее время больше всего он общался именно с Янычем. Со Светло они в школе говорили разве что об учебе или о чем-то будничном. Мирон заметил, как парни отдалились друг от друга, но об этом Слава рассказывать не спешил. Либо не хотел, либо сам не заметил такой перемены. А вот семейные рассказы Славы возникали регулярно, даже как-то заикнулся про отца, но лишь однажды — случайно, между делом. Федоров уловил момент, но не решился развивать тему. Ему казалось, что это неподходящее время, хотя сам не был уверен, наступит ли оно вообще. — Может, всё пройдет спокойно, — попробовал подбодрить Федоров, пожав плечами. — Не обязательно все так плохо. — Мне нравится ваше позитивное мышление, но посмотрел бы я на вас в 41-ом, если бы вас заперли с фашистами и сказали бы «не все так плохо», — в комнате было холодно, отопление не справлялось. Эта новостройка была явно сделана не лучшей строительной бригадой, да и то — за кусок колбасы на скорую руку. Мирон, заметив, как ежится парень, подал ему плед, не реагируя на колкость про еврейство. Он все чаще замечал за собой склонность закрывать глаза на такие вещи. Особенно теперь, когда Слава был явно на взводе из-за каникул, которые грозили обернуться вынужденным заточением. В этом Мирон мог его понять, возможно, даже слишком хорошо. Его отношения с родителями тоже далеки от идеала. Впрочем, а у кого нет? Но в отрочестве все же чаще воспринимаешь вещи куда острее, чем есть на самом деле. Тем не менее, легче от этого в моменте не становится. Мирон это тоже понимал. Поэтому просто не лез со своими наставлениями. Ну, старался не лезть по крайней мере. В этот день занятие проходило вяло, с осознанием, что ни учиться, ни преподавать никому не хотелось. Слава и Мирон Янович лениво обсудили критерии для сочинений, но вскоре перешли на разговоры, далекие от учебы. Они вновь говорили обо всем, что только подвернется на язык. Славу домой никто не торопил, а Мирон его никуда не прогонял. Парень завернулся в плед и в какой-то момент почти было уснул, сидя в кресле, но быстро получил тычок под бок. Хотя в какой-то момент Федоров даже умилился этой картине: долговязый и нескладный Слава так ловко свернулся калачиком, подогнув под себя ноги, что казался куда меньше, чем он есть на самом деле, это было забавное и трогательное зрелище одновременно. И после этой мысли захотелось в ту же секунду открутить себе голову и закинуть ее куда-нибудь, где ее никто не найдет и не узнает, какой кавардак творится в этой лысой башке. — Ну, до скорого, — Слава невесело улыбнулся, натягивая шапку. Вышло криво. — Ага, давай, — ответил Федоров, не заметив, как руки потянулись к этой треклятой шапке, поправляя ее. Когда пальцы учителя коснулись Славиных волос, по ним вмиг пробежал небольшой разряд. Стало щекотно и вместе с тем как-то неловко. — Ауч! Ну вы и Пикачу, Мирон Яныч… — Извини, — буркнул мужчина, убирая руки в карманы домашних штанов. — Да ладно. — пожал Слава плечом. — Кстати, это… я там без связи буду, так что до меня не дописаться будет. Мирон распахнул глаза от удивления, а потом слегка нахмурился. — А зачем мне тебе писать? — Пф, ну мало ли соскучитесь, — протянул Карелин ехидно. — А я всё — абонент не абонент. — И никто мне пьяным в ночи написывать не будет? Слушай, ну одни плюсы. Хоть отдохну, — продолжил Федоров в тон. — Ну знаете ли, я и не собирался вам тома не на оценку наяривать. Только за пятерки. — Чтобы наяривать на пятерки одного желания мало, нужно старание. А у тебя, Карелин, только рот старается. — мужчина смутился, осознав, как двусмысленно звучит данное замечание. — То есть болтун ты тот еще. Внезапный, искренний смех Славы заставил уголки губ Мирона непроизвольно дрогнуть вверх. — Ладно, до свидания. Пишите письма, Мирон Яныч! — парень бросил фразу на ходу и выскочил за дверь. — Мелким почерком? — на той же веселой ноте ответил мужчина, как раз, когда лифт с мягким «дзынь» остановился на их этаже. — Чего? — Слава обернулся, уже в шаге от кабины. Федоров хотел ответить, но двери заскрипели и начали закрываться. Слава успел махнуть рукой, и его фигура скрылась за металлическими створками. Мужчина вздохнул и закрыл входную дверь. С уходом Карелина квартира будто провалилась в вакуум. Всё стало глухим и чужим. На столе — чашка с недопитым чаем, на кресле — скомканный плед, который уже начал терять тепло. В воздухе плотно осел запах дешевого одеколона, которым Карелин неизменно щедро поливался перед каждым занятием. Обычно Мирон тут же проветрить комнату, но сейчас остался сидеть в этой душной смеси запахов и тишины. Что-то глухое и вязкое осело внутри, будто кто-то завязал узел из его ребер. Пространство стало невыносимо заполненным Карелиным — его запахом, теплом и неуловимой тенью присутствия. В этой тишине даже время будто шло через вязкую жижу. Телефон внезапно звякнул, и Мирон приятно удивился всплывшему на экране имени. Они с Тимарцевым уже не созванивались пару недель, как-то не до этого обоим было. И сейчас услышать голос старого друга было как нельзя кстати. Говорили они в целом недолго, сразу обо всем и ни о чем одновременно. Но от этой легкой беседы стало куда легче. Мысли Мирона выпустили его из своего удушающего плена. — А, я ж тебе еще не рассказал, мы тут в баре кое-какую тему замутили! — воскликнул Саня, когда друзья уже готовились прощаться. — Ну-ка. Какую? — Мирон заметнее оживился. — Кароче, пришли к нам тут ребята одни. Предложили у нас в баре намутить вечер поэтический. Говорят, у них там коммьюнити уже нормальное такое, кассу нам за вечер легко сделают. Ну я из интереса дал им бар под закрытие на три часа. И реально круто сделали! Пришло человек двадцать и, знаешь, так душевно было. Мы кароче решили такое чаще проводить теперь. Там вообще разное читают, стихи в основном, но и репа пару чуваков навалили! — О, это прям как у нас в студенческие годы. Мы аудиторию философа брали и там примерно такой же движняк был, даже с пивом. Слушай, ну звучит интересно. — Ага, вот думаем, как бы это можно было б так раскрутить. Прикинь, если эту тему прям продвинуть, это ж золотая жила, — протянул Саня мечтательно. — Да ну, мне кажется шарм как раз в камерности. Если такое популязировать, то рано или поздно схлопнется все. Другое дело привлечь тех, кто этой темой реально интересуется. — Ага, кстати об э-этом, — голос Тимарцева зазвучал заговорчески. — Нет! — тут же отрезал Федоров, осознав, к чему все идет. — Я ж говорил, у меня сейчас нет ничего, а вымучивать из себя что-то я не умею. — А я и не прошу вымучивать! Прочти что-нибудь из старого. У тебя же есть крутой материал, хорошо же писал. Не можешь же ты вот так взять и смыть это в унитаз. — Вот именно, что «писал». И нет, то калище я уж точно не дам никому услышать, потом еще компенсации за свернутые в трубочки уши выплачивать. — Мирон замотал головой. — Нахуй. Это реально только и смыть. — Ну ты хотя бы приди. Ты ж после НГ хотел обратно ехать? Ты мне скажи, в какие числа, я подгоню по датам. Федоров замолчал. Переезд, точно. Он как-то совсем не думал об этом последние дни. Просто вылетело из головы, хотя он этого ждал уже как два года. А сейчас замок на клетке рассыпался и спешить оказалось некуда. — Я точнее смогу только после текущих каникул сказать. Там непонятно пока. — скомкано ответил Мирон. — А ну, ладно тогда. Держи в курсе. Кстати, я ж еще машину тут себе хочу прикупить! Они проговорили еще минут пятнадцать, и к концу звонка Мирон с трудом мог держать глаза открытыми. Тело вдруг ощутимо потяжелело, словно вспомнило о своем праве на отдых. Попрощавшись с Саней, он выключил свет, опустился на диван и, едва коснувшись подушки, провалился в мягкую, тёплую пустоту сна.

***

На следующий день Мирон сидел за учительским столом и медленно листал тетради, собранные перед началом каникул. В коридорах было пусто, и эта пустота резала слух тягучей, почти зловещей тишиной. Школа без детей выглядела странно: знакомые классы, как декорации к отгремевшему спектаклю, замерли в ожидании следующего акта. Обычно за дверью слышался гул голосов, скрип кроссовок по плитке, звонкий смех или чей-то смелый матершинный выкрик — всё это сливалось в привычный фон. Сейчас же каждый шорох отдавался эхом. Даже шуршание бумаги казалось громким. Мирон рассеянно постукивал ручкой по краю стола, заполняя очередной отчет. Глаза скользили по таблицам, но мысли плутали где-то совсем не там. Он попробовал сосредоточиться на цифрах, но чувствовал, что усталость и пустота вокруг сливаются в одно вязкое состояние, из которого не выбраться парой глотков кофе. В этой тишине было слишком много места для мыслей. Мирон невольно вспомнил вчерашний разговор с Тимарцевым. «Хорошо же писал!», — сказал Саня, а Мирон только и смог, что съязвить. Потому что понимал, что не его уже возраст — «поэт со ставкой в пачку сигарет», — но слова про «не можешь смыть» всё равно застряли в голове. По правде, Мирон и не мог. Он вспомнил, как когда-то ночами сидел над тетрадью, обводил буквы, пока чернила не въедались в страницы. Мечтал увидеть своё имя напечатанным в сборнике, думал о читателях, которые будут восклицать емкое «охуеть!» при чтении. И не боялся быть колким, едким и таким всем из себя «против». Против течения, против тривиальных идей, против повышения цен на сосиску в тесте. Когда он писал, его пальцы срастались с карандашом, обязательно остро наточенным, чтобы при случае проткнуть глаз очередному снобу. Он усмехнулся, наклоняясь над бумагами. Кого-то напоминает. Да, чем больше Мирон проводил время со Славой вне школы, тем больше узнавал его с новых сторон. И в нем было уже сложно разглядеть того ехидного распиздяя, срывающего уроки от скуки. Перед ним уже была личность, которая предательски напоминала самого Мирона. Надо признать, это несколько задевало. Как будто каждый день Федорова тыкали носом в то, что он когда-то упустил, переделав себя, «вырастив» себя. И цена этому: голые листы, над которыми, словно топор палача, каждый раз замирала рука Мирона. Сейчас это осознание укалывало больнее, чем обычно. Через полчаса отчёты были забыты. Ручка сама по себе уже не заполняла цифры в таблице — она выводила строчки на уголке исписанного листа. Мирон не сразу заметил это, будто рука писала без его участия. Только когда глаз зацепился за слово "цапля", вздрогнул и замер. Перечитал написанное. «Цапля молчит над болотным стеклом, Где мечты и надежды подо льдом захлебнулись. Зимовать в одиночестве — быть кораблём, Чей киль в трясине повяз и запутался. Болото вздыхает ревом глухим, Цапля в тумане крылом режет вечер. Одиночество — враг, что всегда нелюдим, Замерзнуть во льду и забыться навечно.» «Чёрт бы тебя побрал.» — пробормотал он, чувствуя, как в животе поднялась горячая волна раздражения. — «Какая же это херня.» Взял ручку и, почти с остервенением, перечеркнул строчку так, что бумага порвалась. "Бумагомаралка", — подумал он с раздражением, уставившись на порванный лист. Отодвинув бумаги, Мирон провёл ладонями по лицу, растягивая кожу на щеках и надавливая пальцами на виски, будто хотел размять застывшую глину своих мыслей. Потом медленно поднялся, убрал тетради в ящик, выключил компьютер и потащился домой. Квартира встретила его той же пустотой, что и школа. Запах Славиного одеколона дрожал в воздухе тонкой, почти невидимой нитью. Мирон прислонился к дверному косяку и тяжело вздохнул. Странное дело: где бы он ни был, пустота всегда находила способ вползти внутрь. Ему было необходимо сейчас услышать голос живого человека и выбраться из этой затхлой коробки. Мирон быстро набрал номер Жени, даже не особо думая о том, что сказать. Она ответила почти сразу, и по шуму в трубке было ясно, что она идет по улице. — Привет, сильно занята сейчас? — Смотря для чего, — с улыбкой ответила Женя и Мирону сразу стало чуть легче. — Что-то стряслось? — Да нет, я просто… хотелось бы выбраться куда-нибудь. Есть возможность? — Мирон изо всех сил старался звучать бодро. — Ну, вообще этим вечером я хотела поваляться дома, но раз уж сраная почта меня вынудила высунуть нос, то, наверное, можно сделать исключение и для тебя. — Спасибо, — он выдохнул с облегчением. Если бы Женя отказала, ничего катастрофичного не произошло бы, но мысль о том, что они увидятся, сразу сделала этот вечер менее тяжелым. Мирон приехал на место встречи спустя минут сорок после звонка. Небольшое, полутемное заведение, которое Женя выбрала, располагалось в центре, недалеко от её дома. Она уже ждала за столиком возле входа, уютно расположившись в полутени от небольшого светильника. Увидев его, Женя махнула рукой, приглашающе улыбаясь. — Ну, рассказывай, — произнесла девушка вместо приветствия. Сняв пальто и кинув его на вешалку, Мирон сел напротив подруги и лишь неоднозначно пожал плечом. — Сказать особо и нечего, просто как-то захотелось развеяться. — Я же тебя не первый день знаю, Мирош, — ласково усмехнулась девушка. — Ладно, тогда сначала выпьем. Она подозвала официанта и заказала пару бутылочек какого-то модного крафтового пива. Обычно, Федоров не доверял подобным модным веяниям, но сейчас захотелось пойти немного наперекор своим вкусам. И это решение оказалось не таким плохим: пиво было вполне себе приятным. По половине бутылки они испили под самую обычную беседу о работе, пробках и мразях из ЖКХ. Когда Мирона уже подрасслабило, Женя нагнулась вперед и, искрясь интересом, спросила: — Ну говори уж — кто он? Мирон аж поперхнулся напитком, чем привлек внимание немногочисленных посетителей бара. Нет, в целом Муродшоева была тактичным человеком, но когда вопрос касался сплетен и дел сердечных, на ней явно сказывалась любовь к «сексу в большом городе». — С чего ты взяла? — спросил в ответ Мирон, когда наконец откашлялся. — У меня сейчас нет никого. И, пожалуйста, говори «она»… — Да будто я вчера родилась, — хмыкнула Женя, а потом внимательно присмотрелась к другу. — Подожди, реально нет? Мирон развел руками, затем сделал несколько больших глотков и поморщился от кислого осадка на дне бутылки. Теперь он вспомнил, почему обходит крафт стороной. — Блин, я-то думала… — Ага, только отношений мне еще не хватало для полного «счастья». Мне просто как-то… тоскливо? Блять, — Мирон протер глаза, пытаясь сформулировать мысль. — Не тоскливо даже, а пусто. Ощущение вот этой потерянности ебучей, не знаю куда себя деть просто. — Потерянности, говоришь? — Женя покрутила бутылку в руке, задумчиво глядя сквозь стекло на свет. — Ну, друг мой, поздравляю. Добро пожаловать в клуб "Куда катится моя жизнь?» Членский взнос — два литра пива и ночной поток самокопания. — Да уж, всегда мечтал, — Мирон усмехнулся, но в этом был скорее кисловатый привкус осадка из пивной бутылки, чем искреннее веселье. — Знаешь, что самое бесящее? Это чувство вроде и знакомое, но каждый раз кажется новым. Как будто вселенная получила апдейт, но меня забыли предупредить про смену геймплея. — Серьезно? — Женя приподняла бровь и кивнула с деланным уважением. — Это было мощно. Геймерская аллегория про внутренний кризис. Запиши и продай за миллион какому-нибудь паблику по типу "мысли Джокера"! — Ай, да ну тебя, — отмахнулся Мирон. — Я тебе тут душу раскрываю, вообще-то. — Ладно-ладно, не заводись. — Женя усмехнулась и подалась вперед, оперевшись локтями о стол. — Но, если честно, ты меня пугаешь. У тебя всегда был план. Пусть дурацкий, нелогичный, но был. А сейчас что? Плывешь по течению, как дохлая рыбка? — Как лосось, идущий на нерест, но который по ошибке свернул не туда, — буркнул Мирон, поднимая бутылку, чтобы добить остатки. — Слушай, мне кажется, ты слишком много думаешь о "куда я плыву", а не "что я делаю прямо сейчас", — Женя поставила бутылку на стол с глухим стуком. — Так что давай начнем с простого: решим, что закажем на закуску. Мирон покосился на меню, прищурившись, пытаясь прочесть его состав. Но дизайнеры выбрали явно не совсем удачный шрифт, который, тем не менее, своим уровнем «стилевости» был прямо пропорционален ценам. И если в Петербурге это смотрелось хоть сколько-то органично, то Хабаровск в этом плане был, скорее, охуевшим. — Понесло нас, конечно, с великих тем на картошку фри, — фыркнул Мирон, наконец отставив бутылку. — Но, знаешь, это, пожалуй, правильно. Думать проще на сытый желудок. — Вот! — Женя подняла указательный палец, будто раскрывая сакральное знание. — Великие мыслители всех времён сначала ели, а потом писали трактаты. А ты пытаешься с пустым желудком додуматься до смысла жизни. Непозволительная роскошь, Федоров. — Убедила, философ, — кивнул Мирон. — Картошку фри и луковые кольца. И давай еще по бутылке. Только не этой цитрусовой дряни вперемешку с шиповником. А обычного пива, светлого. — Но ты не думай, что так просто отделаешься, мы еще сегодня покопаемся в причинно-следственных. — Да копай на здоровье, — устало вздохнул Мирон, прислонившись к спинке стула. — Если в этом болоте вообще лопату поставить получится. — он вспомнил написанные строчки про болото и замерзающую в нем цаплю. Только вот до конца так и не понял, что (или кто) есть болото, а кто цапля. — В болоте-то? — Женя фыркнула и позвала официанта. — Давай посмотрим, что всплывёт.

***

Утро встретило Мирона тупой болью в висках и нехотя вползающим в комнату серым светом. Будильник мерзко трезвонил и заставить себя его выключить оказалось задачей не из легких. Хотелось пролежать в постели весь день и Мирон даже придумал несколько отмазок для Степановны, но все же какая-то идиотская толика совести заставила его подняться с кровати и поползти на работу. День шел по накатанной: разложить тетради, проверить сочинения, составить план элективов. В какой-то момент в кабинет потянулись ученики сдавать долги за прошлую четверть. Они неловко стучали в дверь, входили с виноватыми лицами и сбивчиво рассказывали, почему не успели сделать все вовремя. Мирон кивал, крутил ручку в пальцах и чувствовал, как голова все тяжелее нависает над плечами. В один из перерывов между этими визитами он вспомнил вчерашний вечер и Женю, которая уверенно заявила, что ему надо "отключить голову и просто получить удовольствие". Осталось только понять, какого рода удовольствие ему подойдет. В голове сразу всплыл образ Карелина. Объебанного(!) Карелина. Нет, никаких таблеток и увеселительных косячков. Такие развлечения остались в прошлом, где-то в парадных на Обводном. Да и баловаться этим в одиночестве — такая себе затея. В одиночестве. Мирон застыл, хмуря брови, словно пытался выловить из хаоса собственных мыслей что-то очевидное. И когда это, наконец, пришло, всё встало на свои места: пару ночей, немного ласки и никаких лишних вопросов. Этот ответ лежал на поверхности, но, обычно, не в стиле Федорова заводить подобные связи. Хотя, подумаешь, что в этом такого? Идеальный формат отношений, где нет никакой ответственности и страха ранить или быть раненным. И все же это казалось таким ненастоящим, искусственным, словно муляж фруктов на кухонном столе — декорация для пущего аппетита. Но вот касания, ласка и, что уж там, оргазмы будут вполне реальны. Мирон уже и не вспомнил бы, когда в последний раз его касались чьи-то руки. Когда он хотел, чтобы его касались чьи-то руки. Впрочем, нет, он помнил, как давно испытывал что-то подобное. Аккурат перед своим отъездом в Хабаровск. Тимарцев его познакомил со своим давним другом, который потом делал ему коммерческие фотосессии. Ваня был славным парнем. Остроумным, начитанным и в целом близким по духу. Закрутилось у них все как-то быстро и на какой-то миг Федорову показалось, что это может привести к чему-то серьезному. Впервые за долгое время он позволил себе подумать о чем-то подобном. И как было бы легко, если бы все эти воздушные замки рухнули бы над атлантическим океаном и затонули бы навеки вечные. Увы, они лишь закрыли свои ворота на хлипкие, ржавые замки. Ваня тогда довольно справедливо отметил, что отношения на расстоянии — Дед Мороз, но уже для подростков: в них веришь, пока не повзрослеешь и реальность не разрушит иллюзии. Поспорить с этим утверждением Федоров не мог, но и услышать вариант решения проблемы со стороны Евстигнеева тоже не ожидал: — Я, в принципе, давно мечтал на Востоке побывать. Да и работа у меня фриланс по большей части. — Ты на что намекаешь? — спросил Мирон, закашлявшись сигаретным дымом от неожиданности. Они сидели на подоконнике его квартиры — бывшей коммуналки, доставшейся Мирону от родителей, которые давно обустроились в тихом коттеджном районе. Город замирал в своем ночном спокойствии, и только далекие вскрики алкашей время от времени разбивали тишину. Мирон переводил взгляд с Большого проспекта на ночное небо, стараясь запомнить каждый звук, каждую деталь этой мимолетной картины. — Я не намекаю, — простодушно ответил Ваня. — А вполне конкретно предлагаю поехать с тобой. Мирон почувствовал, как его сердце стало качать кровь в несколько раз усерднее. Клубящийся вокруг дым стал еще гуще, замылив очертания реальности, а взгляд Вани — бесхитростный и почти детский — пугал своей неподдельной прямотой. — Чего? — прохрипел Мирон, не веря услышанному. — Ну а почему нет? За попытку не пиздят, или как там… Тогда эти слова, такие простые и наивные, застали Федорова врасплох. Он не мог поверить, что кто-то способен так легко принять на себя роль жены декабриста. Это было приятно? Возможно. Но ощущение от этого было странным — будто кто-то наложил на плечи непосильный груз ответственности. Был ли Мирон уверен, что у них с Ваней что-то получится? Он думал, что да. Но как только обстоятельства изменились, вся эта уверенность рассыпалась, как карточный домик. Они ведь тогда даже не проговорили статус своих отношений. Да, они были влюблены. Но все же влюбленности могло быть недостаточно, когда речь шла про переезд на другой конец страны. Пусть и временный. Мирон просто не мог позволить себе принять такую жертву. Он не мог дать взамен ничего, кроме чувства долга. А быть обязанным (или привязанным) не хотелось. Больше не хотелось. Смазанные слова оправдания, которые сводились к отказу, Ваня понял. Или сделал вид, что понял. Исход все равно один: их отношения были закончены, так и не успев начаться. Причем самым отвратительным образом — оставив после себя размытое многоточие и горький вопрос: «А что, если?». Как бы там ни было, сделанного не вернуть. И, может, наконец, настала пора двигаться дальше. Ну, или хотя бы попытаться.