я бы сказал тебе — гори в аду

Слава никогда не испытывал чувство стыда. Ну, не считая момента, когда во втором классе он обоссал рюкзак своей одноклассницы, и его матери пришлось покупать ей новый на последние деньги. Да, наверное, это был последний раз, когда он жалел о содеянном. Вообще, он считал, что жалеть о чем-то капитально — дело пустое, не стоящее внимания. Ну, сотворил ты хуйню, допустим, и у тебя два варианта: исправляешь положение, если это возможно, или забиваешь болт. В большинстве случаев Слава выбирал второй вариант. Но забить на случившееся прошлой ночью так просто не вышло. Пробуждение ощущалось мучительной пыткой. Пробуждение под крики и ругань — почти смертельной пыткой. Из-за головной боли, плавящей мозг Карелина, сложно разобрать, что орет ему мать. Да что там, даже рассмотреть ее лицо он мог с трудом, но был уверен, что оно перекошено злостью. Яркий свет включенной люстры выжигал глаза. Славе еще никогда не было так больно существовать. Вдруг резкий голос затих, и парень наконец смог сфокусировать зрение. Мать стояла перед ним в расстегнутой дубленке и своей смешной меховой шапке, с которого свисал такой же смешной меховой «хвостик». Видимо, она сразу с порога решила закатить сцену. Только вот Слава понять не мог — с чего бы? Но тут его взгляд упал на заблеванные кроссовки в руках женщины, а позже на такой же заблеванный таз у кровати. Ах, точно. — Я еще раз спрашиваю, как это понимать? Парень приподнялся на локтях и смотрел то на кроссовки, то на таз. В голову не шло никаких оправданий. Да и что тут придумаешь? Даже если бы Слава очень хотел сейчас что-то напиздеть, то не вышло бы — слишком хреново ему было. Даже как-то… слишком хреново? Руки парня вдруг ослабели, и он рухнул обратно на кровать. Снова замутило. Неужели еще не отпустило? Слава приложил ладонь ко лбу. Черт. То ли ему на отходах все еще чудится, то ли… — Я заболел. Женщина фыркнула скептически, но прислонила губы к Славиному лбу и тут же поменялась в лице. Она спешно вышла из комнаты и, вернувшись через какое-то время, уже без верхней одежды и Славиных обблеванных кроссовок, всучила ему электронный градусник. Тот через пару минут пикнул и показал ровно тридцать девять градусов. Мать охнула. — Ты как умудрился, — ее голос звучал уже без тени осуждения или злобы, но очень обеспокоенно. Слава понял — время пиздеть. — Да мы вчера гуляли, решили беляшей в ларьке каком-то купить. Я ими обожрался и всю ночь полоскало, — если бы Карелин не выглядел настолько плохо, и если бы не звучал, как человек при смерти, то такая ложь вряд ли прокатила бы. Но сейчас мать качала головой и смотрела с сочувствием. — Да еще и холод вчера собачий был… Уже через несколько минут на прикроватной тумбочки Карелина красовались несколько коробок различных таблеток. Из всего этого разнообразия он пока выпил только два лекарства, а ещё спустя полчаса его заботливо покормили куриным бульоном. Стало немного легче, но организм все еще яро мстил своему владельцу за такое халатное отношение. Мама принесла пуховое одеяло из шкафа, накрыла им поверх пледа сына и вышла из комнаты, выключив наконец свет. Слава был рад, что история с беляшами из мяса дохлой крысы проканала. Он нашел в себе силы взять в руки телефон, но стоило свету экрана обжечь глаза, как куриный бульон попросился наружу. Подавив в себе рвотный рефлекс, парень решил убрать гаджет в сторону. Существовать все еще было тяжело. Но мучаться от этого долго ему не пришлось, ибо вскоре Карелин снова отрубился. Проспав часов пятнадцать и проснувшись в лихорадке, Слава понял, что это нихуя не отходняк. К температуре добавился отвратительный кашель, да и нос отек так, что хоть жопой дыши, как в анекдоте про ежика. Мать носилась вокруг, охая и ахая, чем только сильнее раздражала. Парень только и успевал, что глотать таблетки и снова отрубаться. Было уже не до самобичевания. В таком состоянии он провалялся два дня. На третий температура спала до приемлемых 37,3. Утром Слава проснулся, будто после наркоза. Все тело ломило, желудок сворачивался в трубочку, а в ушах звон колоколов Собора Парижской Богоматери. Телевизора в гостиной слышно не было, и это значило, что дома никого. Когда он вышел на кухню, то обнаружил на столе записку от матери с просьбой держать ее в курсе о своем состоянии. Рядом с запиской стояла тарелка, накрытая полотенцем, под которым обнаружились еще теплые оладьи. Живот заурчал в нетерпении. Слава всухомятку съел за раз штуки четыре, но вслед за голодом проснулась и жажда. Забив на кружки, Слава пил воду прямо из-под крана, обрызгав все вокруг. Понять свое состояние было трудно. Он не чувствовал себя плохо, но и не чувствовал себя хорошо. Вот теперь он просто существовал. Благо, уже не мучаясь. Часы показывали десять. Второй урок только начался. Слава простонал про себя, вспомнив, что у них было сейчас по расписанию. Литература. Вот теперь ему стало плохо. Он сел на табуретку и какое-то время тупо пялился в стену. Воспоминания впивались одним за другим, раскурочивая и выворачивая Славу наизнанку. Отвращение. Стыд. Шок. И сожаление. Сожаление, что он не воспользовался моментом и не спрыгнул с девятого этажа, когда выходил курить. Если бы он тогда сиганул вниз, то его мозг размозжился бы о бетонную плитку у подъезда вместо того, чтобы подать «охуенную» идею — ответить на историю Яныча. Чтобы отвлечься от самобичевания, Слава сел за компьютер и принялся аутировать в соцсетях. Он долго не прикасался к накопившимся сообщениям, но когда все же решился — ничего интересного не обнаружил. Всего пару человек интересовались, жив ли тот вообще. Быстро всем ответив на похуй, Слава вдруг услышал какое-то копошение на кухне и глянул на часы. Мать еще должна быть на работе. Парень тихо вышел из своей комнаты и на цыпочках пробрался по коридору. На кухне хозяйничал Толик. Мужчина заметил парня и широко ему улыбнулся с набитым ртом. — Утро доброе, — промямлил он и несколько крошек упали на его майку. — Здрасьте, — сухо ответил Слава и поспешил ретироваться. Пребывание Толика в их квартире Славе приносило лишь раздражение и лишнюю жопоболь. И, как назло, в этот раз уходить он не торопился. Мать отмахнулась, что это для того, чтобы Толик присматривал за ним, пока тот болеет. Но мать и слушать не хотела Славины возражения, что он уже не маленький и нянька, тем более такая, как Толик, ему не нужна. На следующий день Толик, поняв, что пацан уже довольно свеж и бодр, стал компостировать ему мозг на тему того, что он в квартире скорее как предмет интерьера, ибо из занятий у Славы только активное пинание хуев. Карелин уже удушиться был готов от постоянных претензий, но ругаться с мужчиной Слава не хотел, потому большую часть его высеров старался игнорировать. Когда не получалось, разгорался скандал. В этот раз ругались они вплоть до прихода матери. Закончилось все ее слезами, выигрышным положением Толика и выводом, что Слава — хуевый сын. Не прямым текстом, конечно. Карелин заперся в комнате на весь вечер. В пятницу было еще хуже. Толик решил, что имеет чуть больше прав, чем у макаки в зоопарке и отрубил Славе интернет, запрятав куда-то роутер. Карелин перерыл все шкафы, параллельно шипя матом, за что получил по шее. Но Слава уже давно не шкет, которого можно воспитывать оплеухами, посему ответить — дело чести. У обоих по ссадине и синяку. Славе повезло меньше — ему прилетело прямо в бровь. Сам он хоть и дылда, но Толик и выше, и шире, все же — бывший моряк. Это было не в первый раз, но ни к чему серьезному подобное не приводило. Слава, как всегда, заперся у себя в комнате. Матери он не расскажет, как и о прошлых разах, потому что это ничего не изменит и только расстроит ее. А сделать что-то — ничего не сделает. Толика она, кажется, любила чуть больше, чем родного сына. Слава слышал, как мать вернулась с работы. Обычно, он не выходил встречать ее. Но сейчас, кажется, в прихожей слышался еще чей-то голос, помимо маминого. И это не Толик. И когда до Карелина наконец дошло, чей это голос. В этот момент температура по ощущениям снова подскочила до тридцати девяти. Что Мирон Янович здесь забыл? — Слав, у нас гости! — послышался мамин суетливый голос. Парень застыл у двери своей комнаты. Рука задержалась на ручке, отказываясь ее проворачивать. Видеть Мирона не хотелось, а чтобы Мирон его видел — особенно. Пришел вываливать родителям все проебы Карелина? Это было бы неудивительно. Это было бы логично. Это было бы именно то, что Слава заслужил. Когда мать позвала еще раз уже более настойчиво, парень наконец взял себя в руки и прошелся до кухни, где Яныча уже отпаивали чаем и кормили песочным печеньем. — А вот и наш умирающий, — усмехнулась мать, когда зашел Слава. — Учитель вот пришел, о здоровье твоем спрашивает, интересуется, как ты себя чувствуешь и готовишься ли ты к сочинению. — Здрастье, — кивнул парень, прислоняясь к кухонной тумбе. — Привет, Слава, — Мирон оглядывает его с головы до ног. Карелин чувствовал, как этот хитрый еврей анализирует его, думает что-то там себе, выводы какие-то делает. Мужчина остановил свой взгляд на ссадине у брови. — Как ты? — Уже на поправку иду. На выходных простудился. Погода холодная была, — Слава говорит сдавленно, с легким раздражением. — И действительно… холодная, — Мирон сверлит ученика глазами. Благо, другие присутствующие на кухне не замечают этого нависшего напряжения. Мать даже не обращает внимания на разбитую бровь сына, или же просто не хочет замечать. Ей гораздо интереснее узнать о его успеваемости. — Ну, хромает, — Яныч наклоняет голову, слегка усмехаясь. Слава закатывает глаза. — Но он парень не глупый. — Ленивый просто! — закивала мать. — Никак его учиться не заставить, а в голове же и правда непусто. — Да потому что воспитывать его надо нормально, — озвучивает свое никому ненужное мнение Толик. — Один раз ремнем отходить и оценки тут же вверх поползут. Лучшее лекарство от всех ваших леней, — он мерзко смеется, пока мать незаметно тычет его под бок. А Мирон сразу на Славу зыркнул. На бровь. И взгляд такой… «такой, блять, понимающий» — рычит про себя Слава, желая скрыться от этих глаз. — Насилие никогда ни к чему хорошему не приводит, — голос Яныча звучит твердо. У Толика на лице проскальзывает тень недоумения. — Ну меня вот ремнем воспитывали, и ничего — нормальным вырос. Да и вообще, шучу ж. Попробуй этого лося отлупить. Мирон мотает головой, но не продолжает спорить. — Мотивации ему просто недостаточно, — мужчина пытается сгладить сказанное ранее. — Дак где ж ему мотивацию эту достать, — вздыхает мать. — Ему только и хочется, что в компьютерах своих сидеть, да по гаражам шляться. Он небось даже не знает, кто «Войну и Мир» написал. Слава закатывает глаза, не озвучивая, где он эту «Войну» вертел и автора ее, ебучего Льва, блять, Николаевича, нахуй, Толстого — тоже. А Яныч, будто опять читая мысли, мотает головой, мол, этот пациент неисправим. Это и недалеко от правды. — А может, вы его на репетиторство возьмете? — внезапно восклицает женщина, заставая Федорова врасплох. У Карелина отчего-то заколотилось сердце, словно подскочило давление, и он уперся о кухонную тумбу. — Ма, да зачем… — Да чтоб аттестат получил! А то выпустишься со справкой, будешь до конца жизни сидеть, — женщина постучала по своей голове, — дураком! — Я-то вот, чего зашел еще, — Федоров перевел тему, раскрывая папку, лежавшую у него на коленях. — Тебе материал с элективов не передавал никто, как я поспрашивал, так что вот, — он протянул какие-то распечатки. — Сочинение с экзаменами не за горами. Там и варианты еще, которые мы в классе решали. Парень нехотя взял макулатуру из рук учителя, беглым взглядом пробежавшись по написанному. Просто распечатанный решебник. Будто и совсем не обязательно было его нести, и электива он пропустил всего два, но делать из этого какой-либо вывод Славе не хотелось. Еще какое-то время Славина мама удерживала Яныча за столом, то нахваливая сына, якобы и не дурак совсем, то наоборот стыдила, что балбес он, каких еще поискать. Толик же активно поддакивал последнему. Мирон же просто слушал, пил чай и закусывал «Юбилейным», иногда лишь вступаясь за Славу. Сам Слава просто смотрел на часы, висящие над столом, отсчитывая секунды. За окном уже прилично стемнело. Завыл ветер, ударяя голые ветки об оконное стекло. Фонарь ненадежно мигал. Федоров уже заерзал на стуле, косясь на улицу. Наконец женщина заметила, что уже неприлично долго задерживает гостя. — Ох, батюшки, Мирон Янович, час-то какой поздний, заболтала я вас, — она подскочила со стула, убирая со стола пустые чашки. — Все в порядке, Ирина Михайловна, я и сам забылся-засиделся, — Федоров натянул вежливую улыбку, помогая женщине убрать посуду. — Пойду я тогда, еще тетрадки проверять надо. Карелин с облегчением выдохнул, пропуская учителя в прихожую. — Спасибо, что зашли! — Ирина Михайловна подала мужчине пальто. Толик стоял позади всех, в кухне, облокотившись о стену и смерял то Славу, то Федорова каким-то странным взглядом, будто он только сейчас заметил что-то такое. Карелин краем глаза заметил это выражение на лице у отчима, и как-то стало ему не по себе. Хотелось уйти из квартиры вслед за Янычем и желательно не возвращаться. Но не успел он об этом подумать, как Федоров, попрощавшись со всеми, уже вынырнул на лестничную клетку, коротко кивнув Славе. Как только за мужчиной закрылась дверь, повисла странная тишина. Толик хмурился, плутая где-то в своих мыслях, а мать стояла у двери, молча вытирая и так сухие руки полотенцем. — Ма, я пойду Мирона Яныча до остановки провожу. — А что, он сам не дойдет? — раздался басистый голос Толика. — Да мне там еще по учебе спросить надо, — Слава отмахнулся от мужчины, как от надоедливой мухи. — Давай недолго, — встряла в разговор мать. — А то не хватало, чтоб опять подхватил чего. Парень кивнул и метнулся за дверь, параллельно натягивая куртку. Опять у него было ощущение, что делает он какую-то хуйню, но будто варианта не делать ее — не было. То ли это желание сбежать подальше от дома, то ли подольше побыть с Янычем. Хотя вот парадокс, еще минут десять назад Карелин не мог дождаться, пока тот поднимет свою жопу и соизволит уйти. Слава нагнал учителя у соседнего дома, тот стоял под светом фонаря растирая телефон и ругаясь себе под нос всеми прелестями великого и могучего. — Мирон Яныч, а чейта вы тут натираете? Федоров аж подскочил в испуге, не расслышав, как Карелин подкрался к нему. — Слава, тьпфу тебя! Да телефон вырубился. Парень растянулся в ехидной усмешке. — Н-да-а, эти яблоиды не для наших климатов. Мирон пожал плечами и, закончив с попытками реанимировать свой аппарат, сунул его в карман. — А ты чего тут? — Да вот… проводить вас вышел. — Чего? — Федоров как-то обиженно насупился. — Барышень своих провожать будешь, я и сам дойду. — Ага, вы вон как подлетели, когда я подошел, а тут с такими, как вы, разговор короткий. Точнее, его вообще не бывает обычно. — Это с какими «такими»? — Ну-у, то что вы на пару метров от моего падика отошли и все еще остались с телефоном, хоть и не рабочим, это чистая удача. — Карелин, конечно, слегка преувеличивал. Лет десять назад здесь, может, и было настолько опасно — и людей резали, и дам зажимали, и мобилы «одалживали», а щас-то максимум нарик прикопается в невменозе, да ничего серьезного. Хотя Янычу этого «максимум» могло бы с головой хватить. Ну, по мнению Славы. Он, все же, об учителе многое не знал. — А сам-то ты как до дома доберешься потом? — Федоров выгнул бровь. — Да с кайфом! Меня ж тут знают все, не тронут. И вас тоже, пока я рядом. Так что, Мирон Янович, извольте, вы моя барышня на сегодня. — Да черт с тобой, пошли, гопота доморощенная, — махнул мужчина, зашагав в сторону автобусной остановки. Они свернули через дворы, на незаасфальтированную и неосвещенную тропинку. Под ногами шелестела и хрустела заиндевевшая листва. Серые облака медленно плыли по черному небу, лишь иногда выпуская из своих объятий луну. Та бросала серебряную вуаль на поблескивающие морозом ветки деревьев. Слава пинал какой-то камешек, который при свете вылезшей луны, оказался какашкой. Карелин с внезапно разыгравшимся весельем пнул ее под ноги учителю, но тот не оценил заигрываний и кинул на парня усталый взгляд. Карелин вжался в воротник куртки, вдруг почувствовав какую-то неловкость. Мирон неспешно семенил ногами, о чем-то глубоко задумавшись. Славе хотелось влезть внутрь его черепной коробки и как клубок размотать каждую жидовскую мыслю. Так они в полной тишине дошли до остановки. Единственный вблизи фонарь освещал облезшую от времени болотную краску и кучу приклеенных объявлений. — Ну, спасибо, что проводил, — Мирон протянул руку на прощание. — Э, не, давайте автобуса дождемся сначала, — Карелин осмотрелся по сторонам, — мало ли чего. Мужчина устало закатил глаза, но спорить не стал. Он снова попытался включить телефон, но безуспешно. Слава же уткнулся в объявления, пробегая по ним глазами, даже не читая. Задержался только на одном — о пропаже кота. С черно-белой фотографии на него смотрела одноглазая буханка. Слава усмехнулся с клички животного, зато сразу понятно почему он именно «Пират». — Жалко котяру, по-любому уже не жилец, — произнес Слава зачем-то. — М? — Мирон вынырнул из вороха своих мыслей и обратил свой взгляд к объявлению, в которое пялился Слава. — Ну, может и нет. У меня был кот еще в детстве, он как-то раз в парадную юркнул, а там дверь на улицу была открыта, так он сразу в кусты сиганул. Мы тогда до ночи ходили, кыс-кыскали, и еще неделю после — пропал бесследно. Нашли через год на другом конце города. Жирнющего и обглаженного, его там какая-то бабка подкармливала. Так что и у этого есть шанс. Может, он уже нашел свою бабку. Карелин улыбнулся. Он взглянул на Мирона и у того внутри что-то дернулось. Это был не привычный Славин оскал после очередной тупой хохмы, а такая теплая, легкая улыбка, что почему-то захотелось рассказать еще какую-то нелепую историю. Но Яныч снова замолчал. Он укутался в свой шарф и отвернулся к дороге в ожидании автобуса. Слава даже под слоями одежды всей кожей ощущал вибрации в воздухе, которые появлялись каждый раз, когда Федоров о чем-то глубоко задумывался. — А зачем вы пришли-то в итоге? — спросил парень, подходя ближе к учителю. Не то, чтобы он прям хотел знать ответ на этот вопрос, но стоять в тишине хотелось еще меньше. Мирон поднял на него свои ясные глаза и по ним было видно, что он думает, ответить ли честно или отмахнуться от вопроса. Но прямо честно ответить он не мог. Не скажешь же, что он просто испугался. И продолжал зачем-то переживать, когда Слава не появлялся в школе. Как и не признается в том, что мысли «что там с Карелиным» весь мозг проели, пока того в школе не было. А писать Славе было как-то глупо, что ли. Но вот прийти к нему домой почему-то показалось не глупо. Учителя порой такое практиковали, и Мирон подумал, что так будет не странно. Мирону хотелось самого себя обмануть в том, что так печься о Славе это не странно. — Скажи, — наконец произнес Федоров, — ты употребляешь что-то? На постоянной основе, я имею ввиду. — Че? — Славины глаза округлились. — Нет, я не нарик, — он говорил твердо и со всей серьезностью. — Если вы про тот случай, то клянусь, я хер знает, как это произошло. Ну, в плане, я вообще не юзаю. — Ага, и я не я, и хата не моя, — вздохнул Мирон. — Слушай, я же правда не считаю тебя идиотом. — он вдруг очень пристально посмотрел на Славу, поджимая губы. — Но если ты собираешься вот так вот глупо спустить свою жизнь в унитаз, дерзай, я тебя отговорить не в силах, только вот в таком случае я действительно подумаю, что ты придурок. — Как-то не по-педагогически, — хмыкнул Слава, виновато отводя взгляд. — Да будто ты бы послушал иначе, — Мирон скрестил руки на груди. Краем глаза он заметил, как вдали сверкнули фары автобуса. — В общем, я согласен. — На что? — Карелин выгнул бровь, совсем потеряв предмет разговора. — Согласен взять тебя на репетиторство. Но с одним условием. Ты перестаешь употреблять всякую дрянь и влипать во всякие истории. Идет? Слава хлопал глазами в недоумении, пока автобус не приблизился к остановке. Мирон отошел в сторону открывшихся дверей, продолжая выжидающе смотреть на парня. Но до Карелина как-то долго доходила информация. Точнее нет, информация дошла до него быстро, а вот факт того, что он почувствовал по этому поводу — как-то не сразу. —Ну?.. Да или нет? — Да! — как-то даже слишком резко выпалил Слава и как-то слишком радостно, от чего тут же кончики пальцев закололо от смущения. — Тогда время и дни недели обговорим в школе, — сказал Федоров, уже зайдя в автобус. — Выздоравливай. Автоматические двери тут же захлопнулись, оставив Славу и Мирона по разные стороны, но с одними и теми же мыслями: «Нахуя?»