Жертва бога

Уже месяц земля изнывала: гибли в сухой земле посевы, чахли деревья и пересыхали реки. Гнев Кийчиклая обрушился на род людской засухой и неурожаями. Даже амбарные крысы — и те, кажется, исхудали, и сколько бы молитв люди ни возносили, сколько бы ни лили слёз, — бог оставался непреклонен. С тех пор, как смертная пьянь осквернила его святилище, всему городу не было прощения. Бог отказывался не то что являть свой лик — даже говорить с людишками. Подобной наглости он не помнил за последние пару сотен лет! Высшая степень неуважения, скотское бездумье — и раз уж людям хватило наглости мочиться на алтарь, ответ ждать себя не заставил. На следующий же день с небес посыпались лягушки и змеи — и больше дожди и облака не приходили вообще. Люди умирали, время шло… а прощения не было. Очевидно, бог чего-то ждал. — Жертву, — отец, едва переступив порог, в сердцах скинул с себя головной убор. — Кийчиклай хочет жертву. Что ж… сегодня верховного жреца наконец удостоили чести слышать божью волю… Появление отца — куда более шумное, чем это по обыкновению бывало, — отвлекло Чи-Каля от молитвы. Все отвергнутые гневным богом люди от востока и до запада сейчас просили Кийчиклая сжалиться, а он, сын жреца, как казалось, даже пуще прочих. Он и сам уже не понимал, в страхе ли дело или больше в голоде: взывая в мыслях к богу, он, казалось, мог забыть о том, что на сегодня еды больше нет. Застигнутый врасплох, он даже не сумел сперва понять случившегося. — Жертву… и всего-то? — изумился Чи. Коль скоро бог сам того пожелал — значит, что после жертвоприношения земля вновь оживёт, бесплодные поля, леса и реки вновь наполнятся его дарами. Только вот отцовский тон Чи-Калю сразу не понравился. — Но отчего ты хмур, отец? — он приблизился, и от шагов браслеты на ноге как-то особенно тревожно звякнули. — Нужен… кто-то из нас? Эта догадка не понравилась Чи сразу. Если бы речь шла о его отце, то город бы остался без верховного жреца, и мудрый бог не стал бы поступать столь опрометчиво. Сестра была ещё совсем мала — кровотечения начались не больше пары зим назад, — а мать ушла в мир мёртвых, дав ей жизнь. Догадка отдалась в туманных из-за истощения мыслях барабанным боем: он. Неужто… нужен он? Вид отца — пускай тот всегда был устал и угрюм после долгих служений — только подтвердил догадку холодом взгляда. Старый жрец непрочно стоял на ногах, как если бы истощение настигло и его не по годам крепкое тело, и лицо его было куда серее, чем утром. Выбежавшая из спальни сестрёнка молча и суетливо подала отцу руку. Тот не спешил. Сел и закрыл лицо обеими, руками, вскинул голову: — Да. Чи-Каль, это уже известно. Мы… — голос отца просел нездоровой хрипотцой, — мы уже собрали совет. Царские дочери обе замужем, а… а сын… ему четыре года. Сам понимаешь, к чему я веду. Бог пожелал самое дорогое, что у нашего народа есть. И всплеснул тяжелой рукой в сторону сына, не глядя ни на кого. Как есть, будущий верховный жрец, юный и красивый Чи-Каль — единственное, что шло на ум. Он понял всё без лишних слов, и понимание кольнуло сердце холодом. С самого детства вовлечённый в цикл вечного служения богам, Чи знал, что воле одного из них — в особенности в гневе, — невозможно воспротивиться. Переведя невидящий взгляд с сестрёнки на отца, он прикусил язык, надеясь, что боль отрезвит, но — о, боги! — какой же это было мелочью в сравнении с его вновь обретённой участью. Первая мысль, мелькнувшая в сознании — сбежать, — разбилась о реальность, точно глиняное блюдце, сброшенное злобным духом. Куда он подастся, в лес? Но пока Кийчиклай не пощадит прогневавший его народ, там будет не сыскать и корешков — Чи-Каль погибнет там от голода, притом как трус. В конце концов, разве не честь — стать подношением богу?.. Прежде он, конечно, знал, что честь, уверенный, что уж его-то это благородное призвание не коснётся. Но теперь… невольно Чи припомнил всё, что знал о том, что происходит за закрытыми дверьми святилища, когда обряд окончен. Вспомнил леденящие увещевания о том, что боги вырывают жертве сердце заживо, снимают кожу и носят её, как покрывало. Неужели теперь и ему грозило то же самое? Сглотнув застрявший в горле ком, он прислонился к стене, чтобы не трясло, и, попытавшись придать твёрдости севшему голосу, спросил: — Сколько… есть времени до ритуала? Бедная сестрёнка тоже всё поняла — это написалось на её взволнованном умном личике. Она стояла, в растерянности глядя то на брата, то на отца, и не решалась ни на что. Отец вздохнул как-то глухо, обречённо: — До сегодняшнего заката. Приготовления уже начаты, а я должен был тебе сообщить. Отец поднялся и хлопнул сына по плечу: — Мужайся, Чи-Каль. И гордись честью стать спасителем. Было бы в тех словах больше веры в сказанное… Поднимая убор с пола и вновь водружая его на голову, отец бросил: — За тобой придут, попрощайся с сестрой, — и ушёл. Дом погрузился в тишину. — Тебе страшно? — подрагивающие девичьи руки обвили плечо брата. Он смог ответить только спустя несколько мгновений: — Да. Ответ сорвался с пересохших от тревоги губ раскатом грома, предвещавшим городу живительные ливни, что прольются платой за его кончину. Чи-Каль всё ещё не мог поверить до конца, что это не дурной сон и ему не суждено проснуться. Нужно было иметь мужество. Этому он учился с детства, и негоже было теперь, когда ценой его жизни была жизнь целого народа, проявлять такое малодушие. Чи сжал сестру в объятиях в ответ, прижав к груди и будто бы не веря до конца, что никогда больше не ощутит её тепла. В этот же миг он повелел себе собраться и не трусить: не таким она должна его запомнить. — Все боятся делать шаг в мир мёртвых, но такова воля бога. Вспомни, чему нас учил отец. Ему и самому сейчас бы надлежало вспомнить, повторить это ещё раз, чтобы заглушить свой страх. — Боги принесли жертву, чтобы солнце не погасло. А нам… нужно чтить их жертву. Почему-то теперь это не звучало так же убедительно, как в те дни, когда на алтаре лежал кто-то другой, чужой для Чи, кто-то, без кого его жизнь никак не изменилась бы. В такие дни он сам с готовностью повторял те же самые слова — но почему теперь они так жглись на языке? Чи-Каль крепче обнял сестру, в последний раз прижав к себе, в последний раз перебирая жёсткие взлохмаченные ветром кудри и в последний раз целуя. Она будет жить, как будет жить отец и многие иные, если Чи не струсит, если наберётся мужества принять волю богов достойно. — Обещай, что будешь счастлива, — проронил он и отпустил сестру, выглянув мельком за порог. Небо окрасилось кровью и золотом. Солнце неумолимо двигалось к закату. — Я буду! Буду, братец! И буду вспоминать тебя! — словно прочего было мало, по груди покатились девичьи слёзы. — Спасибо, что идёшь на это! Послышались шаги. Ближе, ближе, у самых дверей. Младшие жрецы, те, кого Чи-Каль знал с детства, с каменными лицами переступили порог. Сестрёнка отшатнулась, утираясь накидкой — и поспешила спрятаться от лишних глаз, от ритуальных облачений. Двое обступили Чи-Каля, и глотку ему обволокло изнутри пахучим дымом, кожи коснулись пальцы с холодной краской. Словно живые идолы, жрецы бездушно делали свою работу — словно не этого мальчишку они брали на руки и не ему рассказывали сказки все эти годы. Обряд священен, он превыше чувств. Узор за узором, всё тело Чи-Каля опутывала вязь его судьбы. Босиком по камню дороги — вокруг уже толпились люди. Кто бежал к храму, кто просто стоял, взирая на шествие в некоем исступлении — Чи-Каля узнавали все, и у всех глаза светились страхом… жалостью… надеждой? Отец ждал у подножия храма. Он словно постарел в лучах заката, и глаза его тускнели, чувств в них было не прочесть. Ритуал священен. Чи-Каль встал на колени — голову посыпали сухие зёрна и цветочные лепестки. Молитва отдавалась в голове низким гулом. Отец поднял его за руку: — Пойдём. Ступень за ступенью, в кровавое небо. Золоченые двери святилища ждали, приоткрытые. Отец остановился — сухие пальцы до боли стиснули ладонь Чи-Каля. Он медлил, опустив глаза. — Прощай. Отец прижал его к груди. Лишь на мгновение — но как крепко. Подал кинжал и отпустил в двери. Обряд свершился, но на мгновение, пока двери не сомкнулись за его спиной, Чи оглянулся, будто бы надеясь, что так образ отца отпечатается в памяти напоминанием о том, ради чего он здесь и какова цена его грядущей жертвы. Рукоять кинжала была ещё тёплой, и Чи-Каль сжимал её в ладони так, как будто мог отдать бездушному металлу страх и боль, которая ждала в этих стенах. Подняв наконец взор, он огляделся: никогда прежде ему не позволяли ни глазком заглядывать в обитель Кийчиклая. Внутри всё было таким, как он и представлял: роскошно, чинно, как и подобало богу плодородия. И лишь алтарь среди всего убранства возвышался полированным зловещим постаментом. Подойдя ближе, Чи-Каль поймал себя на мысли, что гладкий холодный камень чем-то походил на ритуально убранный стол для разделки мяса. От возникших в голове картинок передёрнуло. И всё же странно: на блестящем камне не было ни пятен, ни царапин от ножа, словно алтарь и правда зачарован самим богом. Чи-Каль не посмел его касаться — он не мог прогневать Кийчиклая снова. Он не мог всех подвести. Снаружи всё как будто стихло — или это дверь была такой тяжёлой, что не пропускала шум? В рыже-кровавом свете пламени даже узоры, нанесённые жрецами, заиграли на его золотой коже чем-то странным и неотвратимым, будто бы живые. Рукоять кинжала вжалась в мокрую ладонь до белых отпечатков: ещё чуть сильнее и, казалось, она бы могла врасти в руку Чи-Каля насовсем. Он опустился на колени перед алтарём, снова рассеяв тишину звоном своих браслетов, чтобы отогнать напрасный страх молитвой. Чи потерял счёт времени в тревожном ожидании конца. И вдруг ему почудилось, как будто совсем рядом с ним раздался оглушительный в безмолвии храма шорох. Тишину окрасила тихая плавная поступь — и не поймёшь, что кто-то шествует, если бы не мелодичный многоголосый перезвон металла. Из полумрака на Чи-Каля двумя лунами глядели желтые ягуаровы глаза. Они как вбирали в себя всю человеческую душу — светились, словно пожрали свет всех упавших звёзд. От этого взгляда замирало сердце. Из тени явился он. Украшенный богаче статуи, высокий, статный. Широкие плечи и крепкую грудь укрывали причудливые ожерелья, бог величественно нёс на голове роскошно сплетённый цветами и золотом убор. — Чи-Каль? Хм, — раскатистый глубокий голос тронул факелы усмешкой, — другого я и не ждал. Поднимись, коль смотришь на меня. Чи-Каль, не мешкая, поспешил сделать то, что велено — пусть вышло и немного неуклюже. Склонив голову, он постарался унять снова накатившую на него дрожь в руках. Он всё ещё был сыном жреца и мужчиной — даже перед ликом бога следовало сохранить достоинство. Под колдовским взглядом Кийчиклая это было нелегко: даже опустив взгляд, Чи ощущал, как тот взирал на него сверху вниз. Стараясь не цепляться за тот странный трепет, что вселял одним лишь своим видом бог, Чи-Каль вздохнул, чтобы собраться с силами, и протянул ему всё ещё стиснутый в руке кинжал — вверяя свою жизнь и жизни тех, кто на него рассчитывал. — Я… — вдохнул он. — Я готов выполнить свой долг, как вы того желали. Тёплая рука переняла кривое оружие. Сердце успело отсчитать три мучительно-долгих мгновения — тишину опять разрушил звон, на сей раз дребезжащий и громкий. Кинжал упал на алтарь под нос жертве. — Они решат, что я выпил всё до капли. Идём. В этом властном голосе, подобном грому на горизонте, однако, не было злобы или даже угрюмости. Бог говорил завораживающе спокойно, как шелестят в ночи деревья. Бархатные пальцы взяли Чи-Каля за руку и повлекли в следующие двери. В тёплом коридоре, в кромешной тьме мерцали только глаза Кийчиклая — мерцали до тех пор, пока за грохотом очередных дверей их не встретило живое небо, уже потухшее и растекшееся бледно-синим покрывалом над крышами и листвой. Бог привёл мальчишку в свою обитель, в прекрасный полудикий сад, и замер, не выпуская его руки. Ждал, видимо, вопросов. Их в голове у Чи роилось куда больше, чем ответов. Он, как и другие, никогда не видел жертовприношений за закрытыми дверьми святилища. Всем было ясно лишь, что войдя в эти стены, назад больше никогда не возвращаются — а слухи множились один другого красочней. Стараясь поспевать за твёрдым величавым шагом бога, Чи-Каль мог только отмахиваться от назойливых догадок, для чего понадобилось идти дальше. Да и сад… сперва Чи даже не поверил собственным глазам. Здесь, в этом полном жизни уголке, всё цвело, будто молчаливо покоряясь воле Кийчиклая. Даже те растения, которым не пришло ещё время цвести — Чи-Каль не мог ни с чем их перепутать, отец обучил его знанию трав и врачеванию. Этот укромный мирок, отделённый стенами от изувеченного засухами и неурожаем мира внешнего, потряс его. Хотелось слишком многое спросить — зачем они идут сюда, что ждёт Чи-Каля дальше, почему он всё ещё живой… но докучать богу своим насущным любопытством было бы, должно быть, непочтительно. Впрочем… а будет ли беда, если всё же спросить? — А… — подбирая вопрос, вдруг запнулся он. Нарушать благодатное молчание ночного сада показалось ему теперь глупостью, но если начал, стоило закончить: — Куда мы идём? «И зачем? — мысленно добавил он. — И что значит «они решат»? На самом деле… будет как-то по-другому?» — Разве не видно? — несколько снисходительно улыбнулся Кийчиклай и широким жестом обвёл всё кругом: благоухающие травы и деревья, россыпь ночных цветов и белые силуэты стен, в ночи походившие на узорную вышивку. — Здесь теперь твоё место, рядом со мной. Не думай, что я убью тебя так скоро и бессмысленно. Зачем? Съесть сердце? Я обхожусь звериными. А вот получить живые уста и разумный взор… — кошачьи глаза прищурились куда-то вдаль, — куда больше прока. И бог повёл его дальше, меж плодовых деревьев, к стенам. — Вижу, как ты удивлён. Объясню: мне скучно. И если моё бытие скрасит живая душа… если ты будешь достаточно послушен и сумеешь мне угодить — представь, как скоро я сменю гнев на милость. Значит, новая жизнь — вот что ожидало в храме Кийчиклая?.. Это чудесное спасение показалось Чи-Калю сном — на сей раз больше не кошмарным. Если всё, что нужно — всего-навсего услужить богу, то… к этому ведь его и готовили. Вот только прежде Чи даже думать не смел о том, что станет служить ему лично. Это ведь и правда было небывалой честью. Неземные глаза в этот момент сверкнули ему лукавой искоркой, а голос прозвучал ненавязчиво непреклонно. Кийчиклай завёл мальчишку внутрь — и тому открылся полукрытый двор с бассейном. Расписная плитка мутно поблёскивала в свете восходящей луны, по чистейшей, как слеза, воде лениво гуляли серебряные блики. Кийчиклай оставил руку спутника и неспешно стал разоблачаться, не говоря больше ни слова. На низкий каменный столик лёг убор — по плечам и пояснице рассыпались тяжелые волосы цвета плодородной земли. Следом брякнули украшения, тяжелой броней закрывавшие грудь — и глубокий светлый шрам. Наконец и расшитая бисером и золотом одежда осталась на полу. Бог обернулся: — Медлишь? Надо смыть с тебя белила. Чи-каль уж слишком загляделся — и кто знал, могучее сложение бога тому виной, глубокий росчерк поперёк его груди, напоминавший о великой жертве или само право ему, смертному, увидеть Кийчиклая обнажённым. Чи не мог оставить чувства, будто подглядел за чем-то для него запретным. Впрочем, оклик быстро отрезвил его. — Да, я… — опомнился Чи-Каль. — Прошу, простите. Ни о чём стараясь более не думать, он послушно принялся расстёгивать одну за другой золотые пряжки. Мысленно хотелось лишь благодарить бога за эту милость и надеяться, что той же милости он сможет попросить и к прочим людям. Когда яркая узорчатая ткань упала наземь вместе с украшениями, над бассейном вдруг всколыхнулся лёгкий ветерок, щекоча увитую узором кожу. Чи снова взглянул на дребезжащую водную гладь — священное ведь место. Всё ещё не верилось, что и впрямь всё это видел. Он подошёл ближе, глянув на своё расплывшееся рябью отражение, и глупый вопрос сам собой сорвался с губ: — Значит… мне правда сюда можно? Ответом ему была ласковая снисходительная усмешка. Кийчиклай сам погрузился в воду и повёл по ней рукой — его желание было очевидно. Вода приятными мурашками остудила кожу после душного жаркого дня. Бог следил за своим подарком, закинув руки на бортик, и луна робкими, едва заметными поцелуями осыпала гладкую кожу. — Ближе. Не бойся меня, — вновь неторопливый жест рукой. Кийчиклай откинулся спиной и развёл колени, приглашая в свои объятия. Чи никогда не нужно было просить дважды, и уж точно в этом не было нужды и божеству. Обмакнув пальцы ноги в воду, будто пробуя, насколько холодна, он окунулся, и по воде витыми струйками расплылись белые разводы краски. Лишь лицо осталось всё ещё расписанным, и кожу под узором еле ощутимо стягивало. Он по-прежнему робел, не понимая до конца, как следует себя вести и сколь много ему позволено, но приглашающий жест бога не оставил ему никаких сомнений. Кровь прихлынула к лицу, когда Чи-Каль взглянул на него сквозь водную гладь. Значит, он должен нравиться, чтобы умилостивить Кийчиклая… Слегка помедлив, он снова взглянул в спокойные, мерцающие в полутьме глаза, а после, снова отведя взгляд, пока не успел ещё смутиться — сел, устраиваясь полубоком на его коленях. — Вот так? — Чи-Каль свёл ноги, с осторожностью устраиваясь на чужом бедре. Слишком уж недвусмысленно отозвалось юное тело, и он вновь отвлёк себя, разглядывая светлый росчерк поперёк груди. Даже рискнул придвинуться чуть ближе, будто бы хотел проверить — у него и впрямь не было сердца? — Или… нужно ещё ближе? Полные губы бога искривила улыбка, из груди донёсся тихий смех. Его сильные руки, мягкие и когтистые, подобно ягуаровым лапам, обвили поясницу Чи — он оказался едва ли не прижат к широкому плечу… и к паху. Вода вокруг них стала молоком — уверенные руки стирали остатки краски с плеч и живота. — Твоя робость забавляет, — бог глубоко вдохнул, вжимаясь в шею носом и губами. В груди у него заклокотало некое подобие урчания. — Всё ещё боишься? Я соскучился по чужой близости. Такой хрупкий… трепещешь, словно птица. Чуть слышно ойкнув от смущения и неожиданности, Чи поддался плену сильных рук. Он и впрямь чувствовал эту отчаянную хрупкость рядом с божеством, хотя и не был слаб. Сложно было сказать, в чём точно дело: в голоде ли, в исполинском росте бога или же в той странной силе, что как будто пропитала воздух рядом с ними. Чи-Каль словно чувствовал: как бы ни снисходительны были прикосновения и речи Кийчиклая — он легко вспорол бы неугодного от паха до ключиц. В его почти кошачьей мягкости таилась сила ягуара. Втиснутый в горячее и пышущее мощью тело, Чи впервые чувствовал себя настолько беззащитным перед чужой властью. Мягкое прикосновение к шее отозвалось жаром глубоко под кожей и оборвалось негромким вздохом. — Я никогда не был с мужчиной, — наконец признался он, шепнув это в самое ухо божеству, как будто тайну. — И… с женщиной тоже. Я не знаю… не уверен… Он запнулся, ёрзая на жёстком бедре Кийчиклая, когда ощутил, как быстро закипает в теле кровь, как тяжелеет и твердеет пах… этих умелых и дразняще-ласковых прикосновений было слишком много для него, в то время как сам Чи-Каль не знал наверняка, что может дать в ответ. Как прикоснуться, как ответить на такую ласку, куда деть свои одервеневшие отчего-то руки… Ведь не мог же он коснуться бога, как себя? Едва дотронувшись до гладкой тёмной кожи лишь подушечками пальцев, Чи-Каль прочертил пять тонких и витиеватых влажных линий вдоль чужой груди до самой водной кромки и скользнул вниз, в краску. Очертив живот, рука несмело замерла у паха. — Не спеши, — проурчал бог ему в шею, — дай насладиться. Бьющуюся под ухом жилку огладил широкий язык — шершавый и влажный, он слизнул прохладные капли, оставив горячий след. — Ни с кем не был, значит? Прекрасно… — Кийчиклай наклонился, и подбородок растерянного Чи чуть не лёг на густую шевелюру; косы бога благоухали горькими травами. Жаркое дыхание коснулось напряжённого соска — язык огладил и его, вызывая чуть покалывающую щекотку. Бог самозабвенно припал к человеческой груди, урча всё громче. Его рука, что не удерживала хрупкую талию, опустилась в воду, огладила живот, коснулась бедра… медленно скользнула ближе. — Стало быть, мне, — сосок уже ныл от непривычных ласк, пришёл черёд другого, — достанется цветущая невинность… Что ж, — Кийчиклай прервался на трепещущее тело; мягкие пальцы, спрятав когти, придержали яйца, и лишь мельком задели член, — со мной ты познаешь всё, на что уходят сотни лет. Ласки, слова и поцелуи опьяняли и кружили голову, а обжигающие искорки желания, расходясь по телу, стискивали грудь, рвались наружу полустонами. Опешивший, Чи-Каль и сам не знал, что его тело могло чувствовать… вот так. Что собственная кожа, так легко переносившая солнечный яркий свет, ушибы, ссадины, могла под чьими-то руками оказаться такой нежной и отзывчивой. Прежде никто его так не касался, и теперь как будто сотни совершенно незнакомых чувств смешались в его теле, точно в глиняном в сосуде, разливаясь слабостью по венам. Чи послушно отклонился чуть назад, как того требовало тело, и с готовностью вверил себя рукам и губам Кийчиклая, утопая в странном незнакомом запахе, и даже вода почему-то показалась вдруг куда теплее, чем на самом деле. Ноги, пускай не сразу, разошлись чуть в стороны — он не стал ждать, пока попросят, потому что собственное возбуждение опаляло. — Да, — вздохнул Чи и сам не узнал собственного голоса, такого сиплого и приглушённого. — Да, да, прошу… Так неловко выгнувшись в чужих руках, Чи-Каль сам приобнял бога так, как умел, и пальцы тронули тёмную косу, не решаясь пока зарываться в волосы. Он не знал, отчего так нуждался в этих вкрадчивых прикосновениях когтистых рук. Откуда это головокружение… и разве не вот так Чи-Каль мечтал служить своему богу?.. Кийчиклай и сам, казалось, погрузился в транс — его мурчание ощущалось через кожу, передавалось человеку новыми волнами тепла. Губы вновь ошпарили шею, острые зубы поддели кожу, ставя на ней клеймо, растекшееся свежим синяком. Язык заласкал и это место, лишая боли. Руки ловко схватили Чи и перевернули как пушинку — лицом к лицу с богом. Их тела, скользкие в воде, особенно приятно касались друг друга — так легко скользнули бедра Чи ниже, живот упёрся в возбужденный член самого бога. Его рука обвила оба ствола, прижала их друг к другу. — Прошу вас… научите делать так, как вы хотите. Быть таким, как вы хотите. Только… а-ах, — порозовевший сосок слегка коснулся опаляюще-горячей кожи бога, и в кожу как будто впились тонкие иголочки. — Пожалуйста, только не останавливайтесь… — Я? — томно-лукавые глаза непритворно смеялись, пока свободная рука влекла к себе за шею. — Я научу. У меня большие планы на это тело. Такое юное, податливое… Рука под водой задвигалась. — …моё. Чи-Каль уже почти не чувствовал ни боли, ни прохлады, ни чего-либо иного, поглощённый с головой таким новым и непривычным ощущением ласки. Боясь оставаться безучастным, он — пусть неумелый, но уверенный как никогда в своих намерениях, — накрыл ладонь бога своей. Впервые он вот так отчётливо и неслучайно чувствовал чужую плоть под пальцами, впервые испытал такую опаляющую близость — и хотел ответить богу тем же, хотел поскорее постичь суть… но думать мог только о том, как напрягается всё тело, будто бы прошитое насквозь этим неловким удовольствием, и как легко сквозь толщу крашеной воды скользит по крепкому стволу ладонь, очерчивая венки. Чи не мог поглядеть вниз, но, чуть елозя на бёдрах у Кийчиклая, чувствовал почти пугающую разницу размеров. Не сказать, чтобы он был большим охотником глазеть без дела на иных мужчин, но теперь, опираясь лишь на чувства, был уверен, что людей таким достоинством боги не наделяют. Прильнув к груди бога и чуть слышно скуля от избытка чувств в сгиб его шеи, Чи-Каль ощутил вдруг, как по телу прокатилось напряжение. Все мышцы, на мгновение застывшие, будто парализованные ядом кураре, ударила крупная дрожь, и юноша с протяжным стоном обмяк в руках у бога, ощутив лишь, как в и без того испорченную краской воду выплеснулось семя. Искры этого мгновения застыли в воздухе, медленно тая. Вмиг ослабшее тело поглотили тёплые объятия. — Как ты стонешь, — желтые глаза медленно прикрылись вместе с появлением улыбки, — услада для ушей… Теперь помоги мне, порадуй своего бога, как сможешь. Густой урчащий голос стал совсем ласков и спокоен, словно Кийчиклая не терзало возбуждение, словно тот пребывал в блаженном трансе, откидывая голову назад. Просьба или приказ (что это?) ласкали душу тёплым мёдом, словно внушение: это то, чего сам Чи-Каль хочет всей своей сущностью. Невозможно сопротивляться. Всё ещё окутанный приятной слабостью и негой, Чи кивнул, в сосредоточенности слегка прикусив губу. В голове, будто бы забитой, всё ещё звучали прежние слова Кийчиклая — не стоит торопиться нужно дать своему богу насладиться так, как тот позволил только что ему. Руки Чи-Каля больше не дрожали, хотя теперь, когда дымка возбуждения рассеялась, лицо вновь вспыхнуло предательским румянцем. Впрочем, вместе с ним Чи ощутил прилив решимости. Он ведь будет стараться?.. Будто повторяя только что подхваченное за самим же богом, Чи-Каль медленно скользнул ладонями от плеч к груди и вниз, к животу — и опять назад. Прижавшись ближе, он поглаживал Кийчиклая, как будто изучая заново, нет, открывая для себя по-новому те грани чувства, что доступны телу. Вспомнив собственные ощущения, ещё такие свежие в памяти, Чи-Каль поцеловал божество в шею, возле уха. Куда осторожнее, чем тот — без следов, да у Чи и зубы не были такими острыми, — одними лишь губами, пока осторожная ладонь снова не опустилась к паху. — Вы велели не спешить, — шепнул он, будто подтверждая, что не зря отец считал его способным. Рука вновь, как и немногим ранее, легла на чужой член. Пальцы невольно заскользили вверх-вниз, будто заново ощупывая гладкую нежную кожу. Вскоре Чи решил всё-таки взяться обеими — самому, не имея направления, ласкать бога для него было волнительно и сложно. Сквозь смущение, накрывшее при мысли о том, как он выглядел в тот миг в глазах самого Кийчиклая, Чи-Каль вспомнил о том, как лежала в тот момент его ладонь. Не сдавливая, но при этом крепко, так, что по ладони скользил каждый изгиб, каждый мелкий узел вен. Он попытался повторить, и под водой вышло почти легко. Старательно, с усердием лаская его член обеими руками, Чи-Каль так сосредоточился, что и о поцелуях позабыл. Ему хотелось прикасаться правильно… а как к нему самому прикасались? Пальцы снова нежно проскользили вверх, обхватывая бережно головку и обводя кругом. Взгляды снова встретились, и Чи спросил слегка смущённо: — Я всё делаю так? Бог наблюдал за ним совсем лениво, будто засыпая в охватившей его неге — из-под прикрытых век глаза светились томно, доверительно. — М… да, — слетело с его губ, Кийчиклай будто проснулся от вопроса и протяжно вздохнул, вновь помогая мальчишке своей рукой. — Вот так, смелее… — урчал он, почти не размыкая губ. — Хорошо… Уверенные пальцы, очевидно, опытные, твёрдо направляли юношеские руки. Чи показалось… или на щеках Кийчиклая наконец-то выступил румянец? — Как же хорошо, — повторил он, вдыхая полной грудью. Могучее дыхание постепенно ускорялось. — Целуй меня. Больше. Покажи, как ты любишь своего бога. Усердие Чи-Каля давало свои плоды — следуя наставлениям, он смог разжечь мурчание в груди Кийчиклая до того, что сама вода побежала рябью от его груди, блаженный звук раздавался почти с той же силой, что и речь. На лице его не осталось ни одной морщинки, словно бог спал сладким сном. Лишь сбивчивое дыхание выдавало его. Кийчиклай вскинул голову — и испустил громоподобный рык. Семя, брызнувшее Чи-Калю в руки, и не думало кончаться — так ему показалось, пока судороги извергали его, и пока сам бог лежал, распластавшись на бортах купели. Но что это… грохот далеко на горизонте, и вместе с тем так близко, над самым ухом. Давно забытый долгожданный звук, пронявший сердце! На нос и плечи Чи упали первые крупные капли дождя. Он с удивлением взглянул на небо, ловя лицом первые капли собиравшегося ливня. Чи словно впервые в жизни видел чудо. Когда только на безоблачном и чистом небе начали клубиться эти грозовые тучи? Неужели он был до того занят стремлением угодить своему богу, что и не заметил? Не скрывая радостной улыбки, Чи-Каль снова поглядел на своего раскинувшегося на бортике купели благодетеля и, не сдержав счастливого порыва, поцеловал в губы. Всё внутри как будто всколыхнулось. — Дождь! — воскликнул Чи-Каль, прильнув к полой груди бога. — Настоящий дождь! Даже… не верится. Холод тяжёлых капель, впрочем, не оставил у Чи никаких сомнений в том, что всё реально. Теперь он чувствовал себя причастным к некой тайне. Ещё этим утром он бы не поверил, что ливни получаются вот так. — Спасибо, — выдохнул он, сам не понимая: за спасение людей или за право шагнуть в новый, незнакомый и закрытый прежде для Чи мир. Кийчиклай тихо засмеялся, с охотой прижимая к себе худое жилистое тельце. Такой хрупкий в сравнении с ним, такой легкий и юркий, словно ящерка — Чи и в руках толком не удержишь. Но он прижал его к себе, поглаживая по спине и с удовольствием принимая поцелуй. — Благодари свою покладистость и своё усердие, Чи, — палец с когтем погладил по щеке. — Будешь таким впредь — и твой народ останется в моей милости. Думаю, засуха их достаточно проучила… верно? Тишина… дождь стучит. Весело прыгают капли по крышам и стенам, радостно спешат в объятия измождённой земли. Ночь расцвела второй раз — приятным запахом сырости, давно забытым, и от того почти пьянящим. Запахом жизни. Кийчиклай зашевелился, высаживая Чи-Каля на бортик. Зачерпнув чистой воды, он собственной рукой омыл ему лицо от краски — и сам прильнул к губам. — Тебе нельзя простудиться. Пойдём. Из купального дворика — под надежную защиту каменных стен, в гулкую прохладу. Бог накинул человеку на плечи тёплое полотенце и приобнял, ведя за собой. Шум дождя постепенно таял за дверьми. И вот, покои бога. Вернее, снова лишь их часть. Кийчиклай подал смертному простую юбку, и сам укрылся такой же, распустив густые косы. — Не думай, будто ты в гостях. Теперь это твой дом, — предупредил он, отворяя следующую комнату. И тут — в самую пору ахнуть! Огонь от факелов плясал по резным стенам, прячась в ворсе подушек и ковров. Ими было устлано всё, и особое их количество сгрудилось вокруг невысокого стола. А на столе… другой мир — так это ощущалось после мучений голода, после кропотливого подсчета зерна и початков. Здесь, ровно как и в саду, перед Чи-Калем раскинулось изобилие, будто накрыли не на двоих, а на целую семью, на праздник. Бог мягко подтолкнул в спину, голос его снова зазвучал вкрадчиво: — Уверен, что ты голоден. К тому же, истратил силы… Садись и раздели трапезу со мной. В который раз Кийчиклай оказался прав: после всех испытаний, выпавших на долю смертным, Чи и впрямь был очень голоден — впрочем, в страхах сегодняшнего вечера и удовольствиях ночи это чувство уже, было, притупилось, а теперь взыграло вновь. Гостеприимству бога впрямь, казалось, не было предела, как и великодушию, которому Чи-Каль уже в который раз воздал хвалу. Не смея мешкать, чтобы не прогневать своего радушного хозяина, Чи уселся на большой подушке с кисточками, глянув коротко через плечо — не занял ли случайно место Кийчиклая?.. Разнообразие блюд на столе даже его, видавшего не одно празнество, негласно потрясло. Здесь было, как ему казалось, всё: от мелких и затейливых сладостей до мяса, всё ещё горячего и истекающего собственным же соком. Чи-Каль коротко сглотнул слюну. Бог сам позволил ему выбрать, что понравится, это ясно сквозило в его речи. И однако же, воспитанный в скромности и послушании Чи-Каль не мог позволить себе выбрать лучшего. Да и есть мясо просто так, без повода, ещё и под насмешливо-вкрадчивым взором бога? Нет же, ему стоило бы быть умереннее. Даже если Чи и суждено было теперь здесь жить, он ни на миг не забывал, кто он в сравнении с Кийчиклаем — он слуга. Нет, даже раб. И даже смея делить трапезу с великодушным богом плодородия, Чи оставался пылью под его ногами. С этой мыслью взгляд скользнул от сочного ломтика мяса к кукурузным лепёшкам, что по сути своей должны были служить лишь закуской. Туда же, вслед за взглядом, потянулась и рука: в конце концов, разве не оскорблением бы было выбрать для себя лучшее?.. Кийчиклай примостился рядом, растянувшись на подушках полулёжа; в каждом его плавном движении, в позах, в снисходительно-игривом взгляде, угадывался тотемный символ — ягуар. А кто тогда Чи-Каль? Оленёнок? — Начнёшь с закуски? Это правильно, нам некуда спешить, наслаждайся трапезой, — оценивающий взгляд, и снова тихий смех, — Опять стесняешься. Зря. Уважь меня и не скромничай. С этими словами Кийчиклай поставил перед смертным соусы, дабы и без того пышная и мягкая лепёшка, от одного аромата которой томительно сводило желудок, видимо, превратилась в неземное лакомство. И сам бог без церемоний, сразу подцепил когтем кусок мяса и целиком отправил в рот. Глядя на Кийчиклая, столь непринуждённо давшего начало трапезе, Чи-Каль и сам вздохнул чуть-чуть свободнее. Ведь если разрешают, что скверного в том, чтобы просто поесть? Он перевёл взгляд с бога — вот ведь и впрямь ягуар с таким-то аппетитом, — на несколько продолговатых блюдец на столе. Втянул носом витавший в воздухе запах еды и ощутил вдруг в животе знакомое урчание. Снова смутившись, Чи обмакнул мягкую лепёшку в густой рыжевато-красный соус. Понять с виду, что там было смешано, у юноши не вышло, но приятный терпкий запах пряностей, перца и ещё чего-то очень тонкого слишком уж распалял и без того взыгравший аппетит. Чи откусил кусок — щёки приятно защипало остротой. Нежное кукурузное тесто и жевать было почти не надо — таяло во рту само, и очень скоро от лепёшки не осталось и следа. Чи-Каль, неловко отряхнувший с пальцев крошки, съел её настолько быстро, что и насыщения-то толком не успел почувствовать. Или же дело было в том, что он изголодался?.. Так или иначе, бог не упрекнул его за торопливость. Нет, напротив — жёлтые глаза, слегка прикрытые, глядели мягко и как будто даже не без интереса. Всем своим видом бог словно стремился дать ему понять, что только поощрил бы в Чи желание съесть что-нибудь ещё. Сочные ломтики мяса, золотистого от куркумы, приковывали взгляд Чи-Каля с самого начала — разве можно было устоять, когда совсем рядом такое угощение? Вот уж и впрямь, как тут откажешься… помня о словах Кийчиклая, Чи кивнул как будто больше самому себе, решаясь взять кусочек, и всё-таки потянулся к блюду. В конце концов, ему и правда нужны были силы, чтобы угождать богу и впредь. Бог, в отличие от голодного мальчишки, жевал неторопливо, прикрыв глаза, и даже проглотил, казалось, неспешно, после чего взглянул на сотрапезника. — Такой худышка… отрадно видеть, как ты ешь. Тарелка с мясом тоже оказалась ближе к ним обоим. Кийчиклай следил за Чи, не сводя глаз, и во взгляде этом читался непритворный интерес — узкие зрачки проводили кусок от блюда до рта, и губы тронуло подобие полуулыбки. — Вкусно? Интересно, управишься ли ты целиком, — палец недвусмысленно указал на куски, исходившие пряным соком. Их на блюде лежало ещё столько, что хватило бы на двоих… но бог… не собирался брать ещё? Чи поднял на него взгляд, изумлённо хлопая ресницами. Не мог ведь Кийчиклай и впрямь оставить всё ему?.. Но нет же — в глазах бога не было иронии. Чи-Каль поглядел на него, потом снова на мясо и слегка нахмурился, всерьёз раздумывая, сможет ли. Голод уже не мучил — он поел примерно так же, как ел и всегда до наступления засухи. Едва войдя в обеденный зал, Чи готов был съесть целого аллигатора, но теперь он уже не был так уверен. — Вы… правда хотите знать? Он снова поглядел на мясо. Нет, это была не шутка — это было приглашение попробовать, не терпящее возражений, Чи отчётливо это почувствовал. Он снова взял кусочек и затем ещё один, но больше не спешил расправиться с ними так быстро, как и прежде. Ему и того, что уже съел, было довольно, но взгляд бога — будто бы гипнотизирующий, — пробирал его так глубоко, что Чи и захотев не прекратил бы есть. Медленно пережёвывая неподатливые и упругие волокна, он глядел на блюдо: мяса будто бы не становилось меньше, а живот меж тем уже был, как ему казалось, полон. Никогда прежде отец не позволял Чи-Калю объедаться: пища — дар богов, и ни к чему было тратить её по пустякам, съедая более, чем можешь съесть. Но теперь Чи вертел в руках четвёртый ломтик — всё такой же ароматный и манящий, как и остальные, — и в голове не укладывалось, что он должен есть, чтобы Кийчиклай мог быть им доволен. Зубы впились в мясо снова, пережёвывая уже совсем медленно. Чи ёрзал на подушке, понимая, что уже наелся и как будто бы надеясь, что живот от этого немного опустеет. Но нет, чуда не происходило и даже напротив. Чуть пониже рёбер тело отзывалось тяжестью: казалось, что ещё немного — и кусок застрянет в горле, потому что в животе не станет больше места. Но… к недоумению Чи и к удовлетворению бога, он послушно пережёвывал прожаренное мясо. А его живот… словно взывая к здравомыслию Чи-Каля, тот сделался плотным и кожа упруго натянулась. Но трапеза не была ещё закончена. — Что это со мной? — спросил он робко и недоуменно покосился на живот, как никогда наполненный. — Мне кажется… я не уверен, что смогу… ещё. Кийчиклай взирал на это, машинально подкидывая в рот кусочки фруктов и улыбаясь, словно в стараниях Чи-Каля было нечто… приятное? интересное? милое? Бог шумно поднялся с подушек и переместился смертному за спину: — Сможешь, — вкрадчиво до мурашек мурлыкнул голос. — Посмотри, как твой животик округлился, как ты потяжелел… но это ещё не предел. Я хочу, — дыхание бога было так близко, что колыхнуло волосы; руки легли на набитый живот, мягко поглаживая его, — чтобы тебя распирало, чтобы было тяжело дышать. Съешь столько, сколько сюда поместится — до упора. Я хочу на это посмотреть… Сильные ноги обвили Чи-Каля, дав понять — путей бегства нет. Горячее тело бога прижалось к его спине. Чи мелко задрожал, вновь ощутив тепло и силу Кийчиклая, и невольно чуть откинулся назад: то ли ища поддержки, то ли опасаясь давить на живот. Так странно — беззащитная натянутая кожа стала будто бы чувствительнее, и со вздохом Чи-Каль потянулся к блюду снова. Слова бога… Чи задумался о них, прокручивая в голове, и был почти счастлив, что рот у него занят, потому что вновь спросил бы глупость. Для чего? Какая радость Кийчиклаю от того, что Чи и встать-то будет трудно, не тревожа округлившегося плотного животика? Сам он не знал, но если бог сказал, что Чи-Каль может — значит, так и было? И отчего так велико было в нём желание доказать, что в нём не ошибались и что это правда так?.. Чуть прикрыв глаза, он приспустил немного пояс юбки, словно это давящая ткань мешала ему есть. Конечно же, было совсем не так — но теперь она больше не обхватывала поясницу так же сильно, и Чи-Каль как будто даже смог вздохнуть свободнее. Да и для мягких, будто бы массирующих, ласковых касаний бога теперь не было препятствия… Чи снова поглядел на мясо и не удержал в себе почти болезненного стона: ещё три куска. Три щедрых толстых ломтика лежали на пустой тарелке, будто бы венчая собой его испытание. Тяжёлый живот ныл уже не из-за голода, а из-за насыщения. Чи взял кусок, крепко сжав в пальцах, будто ослабевшая рука могла бы его выронить. Он должен был — и с еле слышным всхлипом откусил большой кусок, стараясь думать о ласкающих руках, широкой груди, крепких бёдрах… И уж слишком поздно понял, что идея была скверной. Тяжесть в животе никак не помешала сердцу вновь забиться чаще, и когда Чи проглотил очередной кусок, тот еле пошёл в горло, но уже не от наполненности даже. Пискнув, юноша заметил, как вновь затопорщилась узорчатая ткань — и следующий кусок затолкал внутрь почти даже не жуя. — Вот так… да. Жуй ещё, мой милый, — бормотал Кийчиклай ему в плечо, и сам не мог удержать взволнованного дыхания. — Набей себя до отвала, ты же сам этого хочешь. Пока одна его рука продолжала плавно оглаживать живот по кругу, проверяя, как тот натягивается и вздувается на глазах, другая нырнула под юбку. — Да… тебе нравится, Чи-Каль. Я знал, — между ног у бога юноша, неуклюжий под тяжестью собственного пузика, быстро ощутил причину своих мучений. Остался лишь один. Поёрзав, Чи-Каль ожидаемо со всех сторон почувствовал преграды — а в особенности руки Кийчиклая, нежные, но словно не дававшие ему и шанса отказаться. Округлившийся, тяжёлый живот будто бы давил на что-то там, внизу, и Чи от охватившего его вдруг жара сам почувствовал себя ломтиком мяса на огне. Деваться было некуда, пусть тело охватила слабость. Кожа живота казалась такой тонкой, словно впрямь могла не выдержать и лопнуть. Но Чи должен был. Поднеся к влажным разомкнувшимся губам последний кусок, он зажмурился, надеясь, что сумеет. Чуть раскинув ноги, словно избегая лишнего давления, Чи-Каль сполз ещё ниже по чужой груди и попытался глубоко вздохнуть, но тяжесть в животе как будто не позволила. Чи не мог больше, не мог — его тело вновь и вновь как будто повторяло ему это. Чи не мог… но всё же снова укусил. Кильчиклай потёрся своей щекой о набитую щеку Чи: — Последний кусочек. Глотай. Мягкие пальцы ласкали живот со всех сторон, гладили внизу, чуть не задевая пах, словно взвешивали его. Бог легонько похлопал Чи-Каля по боку, тугому, как барабан — и звук вышел почти такой же, пока второй рукой он снова делал… снова, да, будто купели богу было мало. — Ты взгляни, какой круглый, набитый, как бурдюк. Ты похож на неуклюжего птенчика в моих руках. Так объелся, что не сходятся колени… ты теперь не сможешь встать, — и откуда в этих, казалось бы, оскорблениях столько нежности и сладострастия? Кийчиклай упивался им, вот таким: постыдно размякшим у него в руках, скулящим и стонущим от боли и ласки. Он тёрся сам о его спину, опять урча. — Ты просил, так знай же: я хочу тебя таким. Взял бы прямо здесь. Сейчас. Или для меня не хватит места? Чи сам не знал, что должен чувствовать — переживаний в нём смешалось слишком много. Гордость, что сумел исполнить волю Кийчиклая, стыд за то, каким теперь предстал и возбуждение — жгучее, почти болезненное. Бог был тысячу раз прав: наполненный превыше всех пределов, Чи-Каль не сумел бы сам подняться. Никогда прежде он не был так беспомощен. И всё же… разве было в этом что-то скверное? Никогда в жизни Чи не ел так плотно и так вкусно. Переполненный живот, пусть и мешал юноше двигаться так резво, как и прежде, стал таким чувствительным, что каждое прикосновение бога словно рассыпалось искрами. И этот жар по всему телу, возбуждение, которым отзывались речи Кийчиклая… Чи и правда нравилось. Так нравилось, что он и сам невольно потянулся к животу, погладив пальцами туго натянутую кожу — и прерывисто вздохнул от того, до чего яркими показались ощущения. Да, боги, он был полон до отвала и… да — сквозь тяжесть и боль, сквозь головокружительное возбуждение он хотел ещё. — Пожалуйста, — всхлипнул Чи-Каль, вторя своим же мыслям, и ноги разъехались до неприличия. — Хв… хватит, если вам этого… захочется. Речь прервала короткая отрыжка, и зажмурившийся от смущения, весь покрасневший ярче самого острого перца Чи накрыл ладонь бога своей прижав к животу. — Я старался ради вас… — пролепетал он торопливо, будто бы оправдываясь за своё желание. — Так хотел, чтобы вам понравилось… пожалуйста… — запнулся Чи, всё ещё тая в чужих ласках. — Я готов, я… прошу. Прошу, возьмите меня прямо здесь. Вот так… Кийчиклай больше ничего не сказал, лишь придержал Чи-Каля за бока, помогая встать на четвереньки. Прямо так, лицом к столу; теперь живот тянуло вниз, и оттого ещё сильнее наливало тяжестью. Рука бога его подпёрла снизу, и давление теперь вновь ощущалось со всех сторон, будто пальцы стискивали мяч с песком. Явно зная, что делает, Кийчиклай нащупал растянутый, готовый, кажется, выскочить пупок — и погладил чувствительную ложбинку, сам при этом застонав: — Какой ты круглый! Тугой… Он взял масло прямо со стола… и Чи-Каль почувствовал, как медленно, с трудом его распирает ещё и сзади. Бог входил в него неспешно и легко, но организм всё равно не успевал привыкнуть. Огромный толстый член едва протискивался в него, и когда бёдра Кийчиклая шлепнулись о задницу, казалось, достал до живота. Бог судорожно выдохнул — и плавно, лишь подогревая ощущения, начал двигаться, при том крепко держа юношу за бёдра. Живот его, со всех сторон зажатый — руками, членом и столом — с трудом поддался, мешая выгнуться в спине. Мог ли Чи когда-нибудь подумать, что таким и будет его первый раз? Что он, отяжелевший, неуклюжий и податливый, будет почти что благодарен за ладонь под полным животом, что собственная тяжесть и беспомощность заставят чувствовать себя как никогда желанным? Он не сдерживался в сладких и протяжных стонах: воздуху не было места в нём. С явным — а оттого, казалось, ещё более постыдным удовольствием Чи-Каль ткнулся носом в сложенные руки, вскидывая бёдра, и почти что всхлипнул, когда плотное круглое пузико само проехалось, прижавшись крепче к пальцам бога. Тяжесть внизу только обострила чувства. Комнату в глазах Чи-Каля застилала пелена от того, как вытягивалась в каждым толчком кожа. Пронизанный казалось бы насквозь, Чи целиком принадлежал своему богу, а тот — наслаждался, обладая им. Чи-Каль слышал это в низком обволакивающем урчании, чувствовал животом и скользкими от масла бёдрами. — Мне… так тесно внутри, — простонал он, поглядев вниз, на округлившийся живот. Ему казалось — ведь казалось, правда? — что в мерном покачивании он видел, как Кийчиклай входит в него вновь и вновь. Чи ощущал это с каждым шлепком бёдер о бёдра, думая только о том, что его бедный переполненный живот уж точно не вместил бы больше. Кийчиклай дышал не легче, шумно и прерывисто, и иногда сквозь вздохи прорезалось гулкое рычание. — Тесно? — напор и сила, с которыми бог вжимал его в стол и подушки, с каждым разом всё усиливались. — О да… в тебе не протолкнуться… — с бёдер руки вновь легли на живот, беспощадно протискивая член глубже, до самого упора, словно насаживая фаршированную тушку на вертел. — Ты будешь таким всякий раз, как мне захочется. Ты слышишь? Будешь всякий раз набивать себя вновь и вновь… сколько я захочу, — этот горячий рык над ухом звучал как заклинание, растворяясь в протяжных стонах самого Чи-Каля. — Обжираться вкусностями до отвала… несколько… несколько раз на дню. И будешь умолять меня о большем. Будешь хотеть ещё… и ещё! Ему удалось уложить размякшее тело, вжав Чи-Каля грудью в стол — несколько блюд от этого упало на пол. Посуда звенела от его движений. Чи даже не дрогнул от раздавшегося звона — слишком поглощали собственные чувства, от которых некуда было деваться. Слова Кийчиклая будто бы звучали прямо в голове — текучие, густые, словно патока и оттого только сильнее распалявшие воображение. Во всех красках Чи-Каль представил себе, что теперь таким будет каждый его день. Он будет заполнять животик до отвала, до такого сладкого отяжеления внутри, а его бог, налюбовавшись, станет награждать его усердие — овладевая тем, что уже отдано ему по праву. Почему-то даже сквозь усталость и лёгкую тянущую боль эта мысль разожгла пожар в груди. Чи нравилось. — Да… — вторил он. — Я буду, сколько захотите — буду… я буду стараться, чтобы мой живот всегда был таким круглым… и наполненным, если вам… а-ах, — лепет Чи-Каля растворился в новом стоне, когда бог сжал плотные бока, сильнее, глубже вдалбливаясь между разведённых бёдер. — Если вам приятно… меня таким видеть… Голова шла кругом, будто бы хмельная, и слова лились легко, без лишней скромности. Его бог был в нём и дарил вместе с заполненностью несравнимое ни с чем знакомым удовольствие — а значит, он был в праве знать, как Чи-Каль хочет и готов ему служить. Кийчиклай почти лёг на него, навалился сверху: — Ты не представляешь… к-как! И вновь оно — наслаждение судорогой выплеснулось в тело, усилив гул в ушах. Бог напрягся, вжимаясь в смертного со всей силы — и сразу вслед за собственным оргазмом Чи ощутил, как всё внутри пульсирует, как и без того изнывающее нутро заливают — как казалось — кувшины семени. Внутри и без того не осталось места, но горячие волны не думали прекращаться, Кийчиклай крепко прислонился бёдрами к нему, изливаясь в растянутое чрево. Живот Чи-Каля коснулся пола — сделался совсем как беременный. Наконец, зал погрузился в жмущую уши тишину, прерываемую лишь тяжким дыханием. Кийчиклай вышел из него и повалился на спину, сладко потянулся, как довольный кот. — Иди ко мне. Часто и тяжело дыша, Чи-Каль хотел было соскользнуть вниз, на мягкие подушки, но размякшее после оргазма тело стало совсем непослушным. А ещё эта нахлынувшая вновь усталость… он жалобно застонал. Всё ещё не сумевший до конца прийти в себя, свыкнуться с тем, как ныл туго натянутый живот, Чи снова поглядел вниз и не смог удержать изумления. Тот вырос до такого, что Чи-Каль за ним не видел собственного паха — только бёдра, по которым струйками стекало семя бога. До конца даже не верилось, что это тело впрямь его — настолько оно стало вдруг тяжёлым, чутким и беспомощным. Чи даже тронул свой живот рукой, погладил, попытался приподнять — как будто проверяя, не солгали ли ему глаза. Но нет. Это по-прежнему был тот самый животик, что ещё сегодня вечером сводило от ноющей пустоты. Придерживая его, как тяжёлый глиняный кувшин, обеими руками, Чи развёл колени шире и, превозмогая стыд, отполз слегка назад. Живот лёг на подушку, и с сосредоточенным пыхтением юноша перекатился на спину, в объятия Кийчиклая. Ноги было не свести — до того сильно он был переполнен, — и Чи-Каль чувствовал, как медленно, будто по каплям, покидает тело сперма. Утомлённый, он доверчиво прильнул к груди бога щекой и почти сразу же прикрыл глаза, медленно гладя себя внизу живота. От этого как будто даже становилось легче. — Я… очень устал, — слегка смущённо вздохнул Чи, — и на животик давит. Он… такой огромный. — Да, — бог ласково накрыл его руку своей и зарылся носом в волосы. — Ты славно потрудился. Отдыхай. Тишина. После бурной сцены она казалась стеклянной; запахи и звуки стали приглушённей, гуще, словно тонули в пережитом, как в застывающей смоле. Бог почти не гладил раздувшийся живот — лишь держал на нём руку, слушая, как он приподнимается от дыхания. — Видишь, какой ты вместительный? Со временем сюда влезет ещё больше… Нет: тебе потребуется больше, чтобы снова ощутить такое… пресыщение. Оно блаженно, не так ли? Густой усыпляющий голос снизился до шёпота: — Представь, как изменится твоё тело. Как постепенно заплывёт жирком… каким мягким и нежным ты будешь в моих руках. Как тебя разнесёт, что под животом не увидишь ног… а ты будешь есть и становиться ещё больше — для меня. Чи очень смутно представлял себе «жирок». В своей скромной, лишённой прежде всякого излишества жизни ему и видеть тучные тела довелось всего пару раз — а что уж говорить о том, чтобы дотронуться? Впрочем… когда об этом говорил сам Кийчиклай — по коже шли мурашки, до того приятные картины рисовало измождённое воображение. Неужто Чи и впрямь мог до того отяжелеть, чтобы не видеть собственных же ног? В голове не укладывалось… но всего пару часов назад он не поверил бы и в то, что правда сможет съесть целое блюдо мяса. Кийчиклай, казалось, знал о его теле многим больше, чем сам юноша. — Обещаю, я буду стараться. Это… очень трудно, — Чи, как будто в доказательство своим словам, вновь медленно обвёл полный живот, переплетя пальцы с пальцами бога, — но если я правда смогу стать настолько мягким, как вы этого хотите… Он смутился, проглотив «…тогда я тоже хочу этого». Чи и так слишком много уже наболтал: должно быть, от усталости. Он попытался приподняться на локтях, но ничего, ожидаемо, не вышло — живот будто придавил Чи-Каля к полу своим весом, такой переполненный внутри, что не желал сгибаться. Вновь упав в объятия Кийчиклая, Чи неловко заключил: — Я не могу встать. И идти, кажется, не смогу тоже. Грудь бога крупно сотряс беззвучный смех: — Это и прекрасно. Я донесу тебя. Он выполз из-под чужой головы — и в следующий миг, как и было обещано, могучие руки взвалили беспомощное тело богу на грудь. Тот улыбался, глядя Чи-Калю в глаза: — Такой сонный… сытость разморила? — плывущего на руках юношу едва тряхнуло через порог. — Ты и впрямь стал тяжелее! Пройдя ещё немного, они оказались в темноте — и вновь глаза Кийчиклая стали единственным источником света. Впрочем, и глаза Чи вскоре привыкли и смогли разглядеть роскошное просторное ложе, обложенное подушками — туда его и опустили. Бог и сам нырнул к нему кошачьим движением, притягивая ближе к центру и обвивая сзади. — Спи, Чи-Каль. Завтра тебе понадобится больше сил… Обвившись вокруг него едва ли не калачиком, Кийчиклай закрыл глаза. В усталости ли было дело или в том, что Чи и впрямь почувствовал себя в этом огромном храме, словно дома, но сонливость накатила сразу же, стоило лишь удобно лечь. Животик сладко ныл, и в жарких, будто заслонивших его от всего мира объятиях бога Чи-Каль задремал без снов: теперь вся его жизнь была как будто сон.