Жертва бога

Он мирно спал всю ночь. Проснулся только засветло, от зябкой утренней прохлады, и слегка поёжился, оглядывая мельком собственное тело. Всё было как прежде — даже пустота в желудке, будто бы вчерашнее ему и впрямь только привидилось. Вот только… Чи дотронулся ладошкой до груди и потянулся вниз, как будто проверяя, ничего ли в нём не изменилось. И казалось, будто абсолютно ничего… Но Чи-Каль словно продолжал всё ещё чувствовать натянутую кожу и приятную тяжесть внутри. Пошелестев негромко одеялами, Чи развернулся лицом к богу и прижался вновь к груди, вдыхая горьковатый запах трав. Его тела прохлада утра словно не касалась — Кийчиклай был всё ещё горячим, как и прежде. Чи, пригретый его жаром, тронул ногу божества прохладными поджавшимися пальчиками и почувствовал вдруг колкий стыд, как будто делает что-то запретное. Не потому, что его благодетель мог проснуться — да, впрочем, и это тоже, — а скорее оттого, что грея свою ножку об его, Чи-Каль будто переступал какую-то тонкую грань. Чуть пристыженный, он лежал так несколько минут, но Кийчиклай так и не двинулся: то ли не чувствовал, то ли вот так молча позволил Чи продолжить… и он всё-таки решился. Мягкие, уже немного отогревшиеся пальчики скользнули вверх по щиколотке, вдоль икры. Так странно было гладить своей ножкой ногу бога, что на большее Чи не отваживался. Покрасневший от усердного желания не разбудить своего бога, он вновь проскользил ножкой вниз и, словно извиняясь за неподобающее поведение, погладил бережно подушечкой подъём его стопы… и услышал через сон тихое урчание. Когтистые пальцы бога раскрылись веером и почти обхватили пальцы его стопы — наподобие рук. Кийчиклай улыбнулся через сон и потерся щекой о подушку — продолжил дремать, широко раскрывая могучую грудь на каждом вдохе. Повёл рукой по щеке Чи-Каля, коснулся приоткрытых губ. Прижал к себе, уронив голову юноше на грудь — и снова замурчал, стискивая его в объятиях. — Как бы такого хрупкого не раздавить… — послышалось сонное бормотание. — Ранняя пташка. Чи наморщил нос и захихикал: — Я замёрз. И не хотел будить. Даже в опасной близости от острых когтей бога он не чувствовал больше ни тени страха. Если Кийчиклай хотел бы его смерти — то давно уже убил бы. Но нет: рядом с ним вместо опасности Чи ощущал защиту, будто бы и впрямь укрылся за могучей спиной ягуара. Бог был бесконечно милостив к нему. Зарывшись пальцами в его густые и лоснящиеся волосы, Чи-Каль с готовностью прижался к богу крепче и теснее, снова согреваясь в его ласковых объятиях. Казалось, Чи-Каль в этот миг и сам готов был заурчать — но вместо этого неловко заурчал его животик. Заострённые уши от этого звука чуть приподнялись: чутко дрогнули. Кийчиклай отпустил его и до-о-олго широко зевнул, показав кошачьи зубы и шершавый язык, затем изогнулся и потянулся со сладким хрустом. — Проголодался. Не удивительно, — зевок, — после такого сытного ужина хочется ещё, не так ли? Он сел, усаживая к себе и Чи-Каля, снова тиская его как куклу. — Ты глянь: все труды пропали даром! Надо восполнять, м-м-м? Пора. Ещё раз разведя руки за голову, бог скользнул с кровати и поправил пояс. Расчесывая волосы, он разрешил: — Можешь уже идти в трапезную, всё готово. Не мори себя и ешь всё, что понравится. Переступив порог, можно было только диву даваться — стол, как и вчера, был полон еды, столь же обильной и изысканной. Свежий аромат кукурузы и шоколада, растекшийся по комнате, лишь поддразнивал, манил скорей к себе. И всё это, как и вчера, предназначалось по большей части для Чи — Кийчиклай на удивление мало ел для своей мощи и огромного роста. Трапеза, готовая столь ранним утром, не могла не вызвать изумления. Откуда здесь взялось столько еды — и ведь горячей, будто специально приготовленной к их пробуждению! Чи-Каль успел уже почти обрадоваться, что не затянул на себе пояс. Теперь он уже куда увереннее, чем вчера, расселся у стола. Зная, что может не отказывать себе ни в чём с этого дня, Чи был полон решимости обрадовать своего бога снова. Взгляд упал сперва на углублённое длинное блюдо: в сдобренном зеленью и перцем смеси Чи сразу же разглядел мелкие зёрна кукурузы и гладкие сытные фасолины. Помня о прошлом вечере, он сразу с аппетитом принялся за еду. Сегодня — Чи-Каль обещал себе, — он сможет съесть гораздо больше. Он будет усерден в этом и совсем скоро сумеет обрести ту мягкость и округлость в теле, какой Кийчиклай хотел бы. Совсем скоро он управился: салата оказалось меньше, чем он думал поначалу (или это Чи так хорошо справлялся?). Ожидая бога, он опять окинул взглядом всё многообразие угощений на столе. Он совершенно точно мог бы съесть ещё — и потянулся к маленьким хрустящим пирожкам, всем видом своим походившим на… на фаршированные халапеньо, запечённые в тесте и масле?.. — Как резво ты справляешься! — веселый голос бога почти застал его врасплох. Оказалось, тот уже некоторое время стоял в дверях, наблюдая за этим, и теперь плавно приблизился, сев рядом. — По лицу вижу: вкусно. Вот и хорошо. Кийчиклай уселся рядом и принялся внимательно следить за тем, как старательно Чи пережёвывает и оставляет тарелку пустой. — Ты погляди: уже умял почти столько, сколько и вчера. Ещё хочешь? — не давая Чи с набитым ртом ответить, бог усмехнулся, — Конечно, хочешь, ведь такого удовольствия ты никогда не получал. Кушай, давай, твоё пузико ещё не полное, а тебе нужно… что? — спросил Кийчиклай игриво, потряхивая постепенно вновь растущий и плотнеющий живот. Ещё не дожевав, Чи молча улыбнулся, чуть разведя ноги. Вчера он успел уже понять, что так легче сидеть, когда округлый от еды животик начинает тяжелеть. Он призадумался. Что ему было нужно, если всё уже было: и вкусная еда, и Кийчиклай с ним рядом. Вспомнив, чем закончился для него прошлый ужин, Чи и вовсе расцвёл новым воодушевлением. Бог не ошибся: испытать ещё раз то же чувство, вновь увидеть свой живот таким огромным было интересно… и волнительно. Он точно мог бы съесть что-то ещё… и взгляд упал на шоколад. — Как насчёт сладкого? — игриво оглянулся он на бога, ловя в жёлтых глазах одобрение. В небольшом блюде был растоплен шоколад, и горьковатый густой запах наполнял трапезную, так и маня попробовать. Прежде Чи редко доводилось наслаждаться этим: запрещал отец. Теперь же, как казалось, Кийчиклай был только рад его желанию. На пробу Чи-Каль зачерпнул немного вязкой пасты пальцем, облизнув его. Знакомый пряный вкус как будто требовал к себе чего-то в дополнение, и Чи перевёл взгляд на горку свежих фруктов. Сочные, нарезанные ровными крупными дольками, они, казалось, ещё даже не обсохли от воды, росинками стекающей по кожуре. Во рту невольно снова собралась слюна, пускай Чи-Каль уже был сыт — он знал, что живот вместит больше. Что же… маракуйю называют плодом страсти? Тем лучше: взяв дольку, Чи-Каль с предвкушающей улыбкой щедро обмакнул её в горячий шоколад. — Ммм, ну вот, совсем другое дело. Не надо скромничать, сластёна, — усмехнулся Кийчиклай. — Угощайся. Когда Чи доел сладкий зернистый плод, отдававший приятной кислинкой, и потянулся за следующим фруктом, бог сделал то же самое — их руки встретились в пиалке, Кийчиклай густо обмакнул в шоколад кусочек ананаса. — Давай помогу, открой-ка рот. Слегка смутившись, Чи помедлил, но поддался: капля шоколадной пасты уже угрожала вот-вот упасть с дольки и испачкать богу руку. Вовремя — Чи-Каль успел поймать её губами и с довольным видом принялся жевать сочный, чуть жестковатый плод. Есть с рук Кийчиклая было чем-то совершенно новым, но Чи-Каль не стал противиться и с удовольствием принял ещё кусочек и ещё. Так было даже лучше, если вдуматься: он смог устроиться свободней на подушках, почти полулёжа и полностью предоставив себя богу. Чуть поглаживая округлившийся живот — совсем как Кийчиклай вчера, — Чи-Каль с каждым проглоченным кусочком чувствовал себя всё тяжелее и полнее. Тело снова ослабело, словно возвещая: хватит… но Чи снова вспомнил перенасыщение, вспомнил, как много может вместить его хрупкое тело на самом деле — и приподнял голову, заглядывая в блюдце. — Уф-ф… ещё, пожалуйста, — попросил Чи, слегка прикрыв глаза. — Ещё кусочек… не хочу ничего оставлять. Кийчиклай ласково потёрся щекой об его макушку: — Всё для моего обжоры. Как бог вчера и предрекал — Чи-Каль сам просил большего, хотя дыхание его уже тяжелело вместе с брюшком, более вместительным после вчерашнего; стало быть, желудок немного растянулся. Кийчиклай кормил его с рук, всякий раз давая прожевать как следует и насладиться вкусом, позволял облизывать сок и капли шоколада с пальцев, полулечь себе на колени — в таком положении, кажется, больше влезало. Свободная рука, чистая, легла на живот и слегка надавила сбоку, сверху — не утонула ни на долю дюйма. Кийчиклай ненадолго закатил глаза и улыбнулся, большим пальцем вытер каплю шоколада со щеки Чи-Каля и поднёс ему ко рту. — Как ты прекрасен… — живот, будто отзываясь на ласковое похлопывание, громко заурчал, бог засмеялся. — Это значит «ещё» или «хватит»? А то смотри, как много вкусного ещё у нас осталось… Чи, смущённый похвалой и такой трепетной заботой, облизнул шоколад с пальцев своего хозяина, почти игриво обхватив подушечку губами. На большее его сил сейчас, должно быть, не хватило бы — собственный вес словно тянул Чи-Каля вниз, к коленям бога. Тело — в точности как и вчера, — стало приятно-слабым и податливым. Впрямь: если бы сейчас Кийчиклай захотел вдруг стянуть с него одежду и раздвинуть ноги — Чи не смог бы воспротивиться. Во власти своего бога он был игрушкой. Почему-то мысль об этом так сладко отозвалась внизу, что даже щёки запылали. Он объелся так, что и при всём желании не смог бы больше, но странные слова Кийчиклая… он как будто искушал бедного юношу набить живот ещё плотнее. Неужели он и впрямь бы выдержал? По телу прокатилась дрожь — нет, переполненный желудок и так уже до того отяжелел, что Чи не то, что вздохнуть полной грудью — он, должно быть, и перевернуться бы не смог. Урчание определённо означало «хватит», но, охваченный азартным интересом, Чи-Каль робко выдохнул: — А я… я ведь смогу? Я уже столько съел, пузико вот-вот лопнет… Он взглянул на Кийчиклая, будто бы ища уверенности в нём, в том взгляде, каким бог одаривал его отяжелевшее и переполненное тело. Чи представил на мгновение, с какой гордостью и вожделением хозяин на него посмотрит, если у него получится. Нет, он не сможет больше, его бедному животику не выдержать. — Я… — с еле слышным придыханием сказал Чи-Каль. — Хочу ещё… Кийчиклай поджал губу и выгнул брови, будто прицениваясь, взял живот Чи-Каля, выросший внушительным мячиком, обеими руками, вновь пощупал и заурчал: — Ты и впрямь ненасытен! Мне нравится… И с этими словами поставил на пол рядом с собой кувшин, помог Чи-Калю чуть приподняться и, придерживая сосуд, такой же пузатый, как его игрушка, велел: — Пей. Как после такого может не замучить жажда, верно? Губ Чи-Каля коснулось густое вкуснейшее молоко, сдобренное, кажется, травами. Кийчиклай сам держал кувшин, и юноше оставалось только глотать сладковато-пряную жидкость. Отъевшемуся и слегка уставшему Чи-Калю показалось с непривычки, что в жирном и тёплом молоке было ещё что-то помимо ароматных трав. Мёд? Не бывает ведь простое молоко таким густым… Спросить у бога он не мог — слишком уж увлёкся, силясь выпить всё, не упустив ни капли. С каждым глотком круглый выпирающий живот приподнимался, наполняясь до отказа. Это чувство, новое и необычное, а оттого волнующее, быстро пришлось Чи по вкусу — но ещё сильнее слух ласкали речи бога, на которые тот не скупился. Никогда прежде его так часто не хвалили — и уж точно не за то, что Чи просто… покушал? Он в ответ старался быть как никогда примерным и послушным. Вскоре кувшин опустел, а Чи-Каль — обессиленный, набитый изнутри вкусной едой, — снова нашёл опору в своём боге. С удовольствием откинувшись назад, Чи скромно поблагодарил его — и капля молока, густая и горячая, скатилась вниз с растянутых в улыбке губ. Кийчиклай отставил кувшин в сторону — и украл последнюю каплю поцелуем, надолго прикрыв в умиротворении глаза. Из сада доносился легкий шёпот ветра и задорный гомон птиц, солнце всходило все выше, и все теплее становилась земля — от неё благоухало тёплой сыростью. Этот радостный, волнующий душу запах просочился и сюда, под высокий потолок. Бог замер, слушая тишину — и Чи слышал… ничего. В могучей груди, перечёркнутой шрамом, было гнетуще пусто. Но вскоре тревожные мысли развеяло мурчание — задумавшись о чем-то своём, Кийчиклай перебирал пальцами по животу Чи, медленно его массируя, как тесто. Вот только тестом его было сложно назвать — скорее уж гладкой тыквой. — Какие сладкие губы… и гладкое пузо. М… ты представь, сколько в тебе сейчас еды. Люди столько не съедают за день! А нам предстоит ещё обед, когда я вернусь… Будешь так стараться — и через месяц твоё брюшко будет таким без еды… появятся бочка… ты только представь себя таким: мягкий, неповоротливый… Чи представил. В красках вообразил, как сможет ущипнуть себя за эти самые бочка и ощутить пальцами мягкость. И живот… Чи-Каль задумался: если он вырастет, то будет так же раздуваться от еды? И сколько же понадобится есть тогда, чтобы всё время чувствовать себя таким же, как сейчас: тяжёлым, ослабевшим и таким желанным? — Мне уже не терпится, — признался Чи. — Хочу потрогать свой живот, когда он вырастет и станет мягче. Интересно, а на него можно будет лечь, как на подушку? — Именно, — проурчал Кийчиклай, — как на большую тёплую подушку. Ты быстро всё схватываешь, милый, — руки бога пробрало мелкой дрожью, он прижал Чи-Каля ближе к себе и потёрся щекой о его макушку. — Мой обжора. Ещё вчера был такой робкий, глаза голодные… а как быстро освоился, ты на себя погляди! Тебя раздуло от сытости, тебя распирало, а ты просил ещё кусочек, ты словно на сносях… и какой довольный! Замечтавшись, Чи представил, как бог сможет отдыхать, устроившись на нём. И гладить, прямо как сейчас, и мять податливое тело пальцами… О, это стоило того, чтобы позволить себе есть так много и так часто. Значит, вскоре у него будет обед, и теперь Чи, как в праздники, каждый день будет есть целых три раза? Он вновь осоловело выдохнул, почувствовав урчание сытого желудка. Пояс юбки — утром специально спущенный пониже, — тёр и сжимал чуть повыше паха. — Ох… Боюсь, — с улыбкой протянул Чи-Каль, — что для такой тесной одежды мой животик уже слишком вырос. Рука бога протиснулась под тугой пояс и потянула его наверх — что отозвалось лёгкой резью в боках. — И то верно. Ух, растёшь как на дрожжах. Давай тогда освободим тебя пока что. Пояс щёлкнул — и волной накатило облегчение. Юбка отпустила поясницу, открыв раскинутые от тесноты колени и всё естество Чи-Каля на виду. Бог с удовольствием окинул взглядом это зрелище и поднялся, подложив вместо себя подушку. — А теперь я тебя покину, — поцелуй в пупок, — не скучай. Если не дотерпишь до обеда, всё на столе к твоим услугам, как весь храм. Но одно условие: ни шагу дальше святилища! Если ослушаешься, — из голоса, из взгляда мгновенно исчезла вся теплота и ласковость, слова бога громовыми раскатами отозвались от стен, — я об этом сразу же узнаю. Уже в дверях Кийчиклай обернулся… и вновь одарил Чи улыбкой, словно той угрозы и не было. И бесшумная поступь скрыла бога за стеной. Чи закивал ему вслед, провожая взглядом, и раскинулся блаженно на подушках. Нужно было время, чтобы вновь найти в себе силы подняться — впрочем, Чи и не спешил, просто разглядывая потолок и силясь дышать глубже. Пальцы ласково поглаживали гладкие раздутые бока: как и минувшим вечером, Чи-Калю было хорошо, и тяжесть в теле медленно клонила в сон. Когда он снова приоткрыл глаза, солнце уже светило ярко и манило выглянуть во двор. С террасы у трапезной открывался вид на сад, благоухающий цветением, росой и свежей зеленью. Всё ещё тяжело дыша, Чи-Каль сумел всё же подняться на ноги — тело приятно затекло, так и моля рухнуть обратно в мягкие подушки. Но любопытство взяло верх: храм был таким большим, и теперь Чи в нём предстояло жить! Хотелось поглядеть на каждый здешний уголок, пройтись по саду, поискать в зарослях попугаев… но объёмистый живот, гордо выступив перед ним, когда Чи выпрямился в полный рост, как будто намекал: нет, маловато у него теперь сноровки, чтобы ловить птиц. Чи-Каль сам теперь был как будто птичка, только вот, — заметил он с усмешкой, — слишком уж отъевшаяся для полётов. Подхватив одну из красочных подушек с пола, Чи, от непривычки выпятив живот, добрёл до залитой солнцем террасы, оглядев сад с высоты. Быть может, стоило бы попросить у Кийчиклая отвести его туда чуть позже — тот и сам наверняка был бы не прочь сорвать для Чи умытый росой свежий плод гуавы, — но пока что любоваться легче было так, издалека. Бросив подушку на нагретый камень, юноша устроился на ней, нежась в лучах жаркого солнца в ожидании своего бога. Тая на солнце, будто масло на огне, он, уже чуть передохнувший после плотного завтрака, с охотой сам переворачивался на живот. Тот утопал в подушке и, прижатый весом Чи, полнился чувством понемногу зарождавшегося аппетита. Когда тело разомлело на жаре, Чи-Каль на несколько мгновений даже пожалел, что не запомнил в сумерках дорогу до купели — сейчас он был бы рад плюхнуться в воду. Или хоть попить… Чи поднял носик, заинтересованно вновь заглянув через порог в трапезную: уж там точно нашлось бы, чем остудить пыл. Он поднялся, огладив пальцами разгорячённую от солнца кожу, и забрёл обратно в тень, под своды храма. На столе, по-прежнему ломившемся от снеди, обнаружился кувшин с чем-то прозрачным, мутным и зеленоватым. Чи втянул запах — повеяло лаймом и упоительной прохладой. «Во-от оно», — подумал юноша. Кийчиклай явно позаботился о том, чтобы он не отказывал себе ни в чём. Чи сделал залпом несколько больших глотков… и вдруг едва не выронил кувшин из рук от неожиданности: в лёгком прохладительном напитке оказался острый халапеньо! Чи-Каль даже усмехнулся такой удивительной предусмотрительности: бог, похоже, точно знал, как подогреть сонный, не разыгравшийся ещё как следовало аппетит перед обедом. — Я вернулся! — громогласно раздался голос Кийчиклая под сводами. Слегка неожиданно. Чи, только услыхав знакомый голос, сразу же отставил кувшин в сторону и спешно — как он только мог, — вышел навстречу. — Наконец-то! — искренне обрадовался он, доверчиво прильнув к богу. — А я уже соскучился. В храме без вас ужасно одиноко. Прикусив язык, Чи скромно умолчал о том, что по объятиям и ласке он тоже успел соскучиться. А что уж говорить о любопытстве, поглотившем его с головой: сумеет ли он вновь порадовать своего бога? Кийчиклай наверняка устал, занятый чем-то… очень божеским. Спрашивать чем — Чи-Каль поостерёгся. Если Кийчиклай ему не рассказал — значит, была на то причина. Ведь не мог добрый милостивый бог творить что-то ужасное и держать это в тайне… правда? Отогнав дурные мысли, Чи обеспокоился: — Вы не устали? Может, я могу что-нибудь для вас сделать? Только прикажите!.. Кийчиклай благосклонно улыбнулся, прижимая к себе нагретую солнцем голову и перебирая густые волосы. Муркнул. — Нет. Наоборот, размялся. А ты без меня скучал? До чего же ты ласковый, покладистый. Не волнуйся: ты знаешь, как мне услужить, — голос его снизился до лукавого шёпота, палец ткнулся в животик, ставший будто более податливым: Чи теперь нельзя было спутать с веточкой, пузико, пускай почти пустое, всё равно выглядывало и прижималось к паху Кийчиклая во время объятий. — Вот и первый результат. Чи сам был рад своим первым успехам. Неужели дальше будет так же просто и приятно: вкусно кушать, пока тело обретает мягкую, ласкающую глаз округлость, отдыхать под жарким солнцем, нежиться в объятиях бога?.. До конца даже не верилось, что Кийчиклаю впрямь взамен нужно от Чи так мало. Просто… наслаждаться? Гордо выпятив животик, мол «взгляните, полюбуйтесь — я ведь только начал», Чи-Каль мягко переплёл пальцы с когтистой рукой бога и повёл назад в трапезную вслед за собой, желая снова показать, каким он может быть послушным. И, конечно, принялся за еду сразу же, как только поудобней сел. Сам Кийчиклай почти не ел с ним, и притом уже не в первый раз — Чи-Каль начал уже ловить себя на мысли, что это могло бы значить. Сам бог был в еде неприхотлив, но Чи кормил так, словно каждый день был праздником. И так хвалил его растущее округлое брюшко, так много говорил о том, каким податливым, неповоротливым и мягким в его руках Чи-Каль мог бы стать… кусок вдруг застрял в горле, и юноша медленно поднял глаза на Кийчиклая: невзирая на всю мягкость, тот по-прежнему был богом, сильным и могущественным. А что, если… — Можно мне спросить? — блекло прошелестел он и невольно тронул пальцами животик, слабо заурчавший. — Вы меня так вкусно кормите, чтобы потом, ну… — Чи запнулся. — Съесть?.. Кийчиклая, кажется, застал врасплох этот вопрос. Но лишь на мгновение. Глаза бога сощурились, а губы расплылись в усмешку: — Какой ты догадливый… — сердце успело ёкнуть, — Конечно, нет. Кийчиклай рассмеялся от того, как наивно и непосредственно Чи этим поинтересовался. — Тебя разве не учили тому, что с едой не играют? Вспомни прошлый вечер и сам себе скажи. Вспомнив, Чи мгновенно вжал голову в плечи, заливаясь краской. О, такого не забудешь — и в тот миг едой Чи-Каль себя никак не чувствовал. — Но как же… как же все рассказы о богах? — забормотал он робко и смущённо: перед глазами сами собой пробегали яркие видения ужина и всего, что случилось после. Чи неловко прикусил губу, вспомнив, как Кийчиклай прижимал его к этому же самому столу… а вдруг кивнул на шрам на груди бога и продолжил: — Сердца ведь у вас и правда нет. А говорят, что человеческие дают вам сил… Чи-Каль запнулся, осознав, насколько глупо выглядит, с таким серьёзным видом рассуждая о его жизни по человеческим поверьям. — А ещё, — упрятав за щекой дольку печёного кабачка, проронил снова Чи, — я ведь не просто так вам нравлюсь пухлым и беспомощным. Если я не еда… то кто я? Кийчиклай медленно, почти неслышно вздохнул: — Сердца нет, ты прав. Но ты — не единственная живая кровь на свете. А тебя я убивать не хочу. Он привалился к человеку, почти прижимая его между полом и собой, погладил по набитой щеке: — Ты главное кушай, меня это возбуждает. Надо же на ком-то вымещать и иную… часть своей природы. Вот это как раз ты. Мне ведь нужен кто-то не для выживания, а для наслаждений, — ноздри его широко раскрылись, судорожно выпуская воздух прямо Чи в лицо. Чи задышал чуть медленнее, словно лишним вздохом мог бы его отпугнуть. Руки обмякли, и тело, упёршись на локтях, вжалось в расшитую подушку под собою почти полностью. Он вспомнил всё, что знал и о чём не нашёл сил вспомнить прошлой ночью. Глаза округлились, и Чи-Каль, как будто громом поражённый, выдохнул: — Значит, я здесь, чтобы меня… любить? Слово странно перекатилось у него на языке, как будто Чи успел уже смириться с тем, что, принесённый в жертву, никогда больше его не скажет. Щёки снова вспыхнули, и сердце словно пропустило несколько ударов. — Вы потребовали именно меня, — медленно произнёс он, — потому что любите?.. Кийчиклай, поразмыслив, прикрыл глаза: — Можно сказать и так. Я за тобой наблюдал, и ты мне очень приглянулся. Так мы ещё и сошлись характерами, — пальцы перебрали выбившуюся из-за уха прядку, — разве не чудесно? Конечно, я тебя не съем. Согласись: вот так, — он кивнул на стол и губами коснулся полыхающей щеки, — мы оба получим от жизни куда больше удовольствия? Чи, пылко закивав, обвил руками плечи бога — охватившая его было тревога отступила. Кийчиклай наверняка не стал бы ему лгать. — Да, — согласился он. — Мне правда хорошо здесь, с вами. И… я тоже вас люблю, хозяин. Робко чмокнув Кийчиклая в губы, Чи привстал и снова покосился на еду, стараясь избежать неловкости. Ну надо же: разве мог он подумать, что найдёт любовь не в ком-нибудь, а в самом боге плодородия? Теперь порадовать его хотелось с новой силой, и Чи-Каль с вызовом поглядел на кабачок. Огромный плод толще его руки не уместился бы на сгибе локтя, если бы Чи его поднял. Интересно, смог бы он съесть столько в одиночку? Кийчиклаю бы понравилось — от этой мысли в животе слегка защекотало. — Я раньше не знал любви. Такой любви, — признался он слегка смущённо. — Мой отец любил меня как сына, а сестра — как брата. Вспомнив о семье, Чи-Каль понурил нос. Он тоже их любил — готов был даже отдать жизнь, чтобы спасти. И в их сердцах Чи уже умер, принесённый в жертву. — Они ведь сейчас по мне тоскуют, правда? Кийчиклай издал нечто наподобие довольного урчания, когда Чи признался ему в любви, и совершенно как кот растянулся у юноши под боком, подперев голову кулаком. Другой рукой, слегка выпуская когти, он задумчиво мял подушку. — Тоскуют, как это свойственно всем смертным. Вы слишком мало прожили, чтобы смириться с самим понятием утраты… — промурлыкал Кийчиклай со знанием дела, уверенно и спокойно. — Но неужто ты и впрямь никогда не знал любви? Ладно, вчерашнее. А первые робкие взгляды, побеги под луну и осторожные поцелуи? Чей-то лик перед глазами мешает спать ночами… Разве нет? Ни разу? Уже принявшись было снова за еду, Чи вновь задумался, припоминая одну давнюю историю. — Нет. То есть… не совсем, — ответил он, смутившись от того, насколько глупо и смешно звучал с набитым ртом. Прожевав, Чи продолжил: — Дело в том, что моя мама умерла, когда я был совсем ребёнком, и с самого детства я растил сестрёнку. У меня… не то чтобы хватало времени водиться с кем-нибудь. Она была важнее. Чи представил вдруг, как тяжело было сестре его лишиться. Провозившийся с ней почти с самого младенчества, он был ей почти как родитель — ну и каково теперь будет без брата?.. — Я проводил с ней почти всё время. И когда Некахуал немного подросла, отец стал брать нас иногда с собой, смотреть обряды. И… — Чи-Каль смущённо улыбнулся, снова отводя глаза. — Там я однажды встретил девушку. Очень красивую. Но… скажем, ничего не получилось. Кийчиклай слушал, благосклонно кивая: видно, забота и нежность, с какой Чи вспоминал о своей сестре, радовала его. — И что же та красавица? Вышла за другого? — Да, — кивнул Чи. — Когда я рассказал о своих чувствах, она… оказалось, что у неё был уже другой мужчина. Воспоминания о неловкости первой любви кольнули в сердце грустью, но Чи-Каль снова взглянул на бога, растянувшегося на подушках, в точности как ягуар. Что могло значить прошлое, когда теперь Чи был его?.. — Она видела, как я вздыхал по ней, и даже разрешила поцеловать на прощание… но с тех пор я её почти не видел. Может, — вздохнул Чи, — и к лучшему. Если бы моё сердце было отдано, я не сумел бы вверить его вам. Кийчиклай усмехнулся: — Будь твоё сердце занято, приручить тебя было бы сложнее. И не то ещё забудется, не переживай. Он вновь поднялся, садясь рядом и поднося Чи ко рту ломтик кабачка. — Кто ещё позаботится о тебе как я? Ни один смертный не способен на многое, что уже было и доведётся испробовать тебе со мной… Не отрицай: я прав, — и вновь с гипнотическим мурчанием потерся о его щёку. Прильнувший к нему в ответ Чи, как будто очарованный, принял из чужих рук сочное угощение, чуть мазнув по подушечкам пальцев губами. Ну конечно бог был прав: разве мог бы обычный человек любить Чи-Каля так отчаянно и жарко, как мог Кийчиклай, разве открыл бы ему ту грань собственной природы, о которой сам Чи никогда не смог бы догадаться? Ему никогда прежде и в голову бы не пришло, какой приятной может быть тяжесть в раздутом животе, как сладко не отказывать себе ни в чём и каким он становится болезненно-чувствительным, беспомощным и нежным, когда слушается бога. — Правы. Никогда ещё мне не было так хорошо, как вчера с вами. Иногда мне кажется, — мурлыкнул Чи, — что вы знаете моё тело лучше меня самого. Что я могу, чего мне хочется и где приятно… как вы так легко меня читаете? Я ведь и сам не знал, как хорошо наесться до отвала, да так, что и на ноги потом не встать… Кийчиклай лукаво улыбнулся, подавая следующий кусок: — Я живу не одну сотню и даже тысячу лет. Думаешь, мало я видел таких как ты? И всё же ты особенный, — бог нежно коснулся его щеки, подбородка, и повёл рукой следом за проглоченным угощением, вниз по шее, по груди… ладонь широко легла на живот и чуть сжала растянутую кожу. — Такой послушный, такой сговорчивый мне встречается впервые… Ты получаешь со мной столько наслаждения, что мне льстит это, и хочется ещё. Если я могу выбить отсюда такие стоны, — кормящая рука подала следующий кусок, — я буду это делать чаще. Вот и весь секрет, Чи-Каль: мы хотим одного. Похвалы из его уст лились густой и сладкой патокой, и Чи только сильней хотелось доказать, что он и правда этого заслуживает. Снова мягко опустившись на подушки, он, нисколько не скрывая удовольствия, сам будто бы просил дать ему кушать. С рук было и легче, и приятнее. — Вы так много знаете, — слегка смутился Чи, почувствовав себя совсем наивным рядом с богом. И как такое древнее, могучее создание могло полюбить его, обычного мальчишку? — Так много умеете… если бы я знал, что иду не в загробный мир, а в сказку, я бы… — он осёкся на секунду. — А почему вы не скажете всем правды? Этот вопрос сам сорвался с языка. И впрямь, зачем все живут в страхе перед гневным богом, если Кийчиклай на самом деле вот так добр к своим игрушкам? — Вы ведь вовсе не такой, каким вас все считают. Получается ведь… все, кого вам жертвовали раньше, жили так же хорошо, как я?.. Кийчиклай замер — Чи спиной ощутил напряжение. Бог рыкнул, показав клыки: — Людям правду знать не нужно. Они и без того распоясались, коль скоро ты забыл, почему тебя отдали мне. Страх — единственное, что держит вас на привязи. Да, я милосерден и не убиваю за любой проступок, я не кровожаден и не требую жертвы так часто, как некоторые мои братья — так будьте счастливы и не наглейте. Гневаться я тоже умею, а сердца пожирать не перестану, ибо без них меня не станет, как не станет и вас. Его слова рокотом отдались от стен и вонзились в рёбра тревогой: Чи всё ещё вёл беседу с богом. — Можешь не сомневаться: я влюбляюсь не в каждого. Чи робко закивал, пусть шея вовсе не хотела гнуться от испуга. Холод точно парализовал его, и он вдруг ощутил себя глупым невеждой. И хватило же наглости спрашивать подобное у бога! Вот так Чи благодарил его за доброту?.. На душе стало гадко. — Я… прошу, простите, — он запнулся, скрыв в ладонях поалевшее от стыда и неловкости лицо. — Я совсем забыл… и не подумал… и… Осознание того, что сказанными глупостями он, быть может, насовсем прогневал бога, отозвалось в груди чем-то тяжким, неизбежным и почти мучительным. — Я всё испортил, да? Ответом ему был глубокий тяжкий вздох. — Нет, не испортил. Но впредь глупых вопросов не задавай — ведь ты не глуп. Чи-Каль, всё, что от тебя требуется — слушаться меня и не лезть, куда не просят. Голос бога вновь стал спокоен, но словно отстранился, поблек, всё ещё сдерживая злость. Будь Кийчиклай и вправду ягуаром, сейчас хлестал бы по полу хвостом. Но его руки, сильнее сжавшие Чи, словно оленёнка, потихоньку смягчились и ослабли. — Я напугал тебя? — и юношу поглотили объятия. — Не стоит меня бояться, я не причиню тебе вреда. Глупышка… Чи, притихший, всё ещё не мог произнести ни слова. Он просто уткнулся носом в тёплую грудь бога, боясь даже всхлипнуть, и вдруг ощутил неловкость, странную оттого, что Кийчиклай сам же его и успокаивал. И даже зла на него не держал, казалось… только отчего Чи-Калю было на душе так гадко? — Я больше не стану, обещаю, — пробормотал он как оправдание, прижавшись к богу и обняв того в ответ… вот только робко и смущённо, снова как минувшей ночью. Будто не заслуживал этого права. Чи должен был заслужить его доверие снова, должен был после оплошности вновь доказать, что правда стоит этой доброты и ласки. — Никаких больше глупых вопросов… и из храма ни ногой. — Умница, — бог наградил его поцелуем в лоб и погладил по густым волосам, зарылся в них пальцами, взглянул Чи в глаза. — Я больше не сержусь. Не надо дрожать губами. И Кийчиклай склонился с поцелуем, опережая всхлипы. Он поцеловал Чи-Каля так по-отечески — задумчиво, спокойно… надолго прикрыв глаза, так, что спокойствие само передалось чужой душе. Он усмехнулся и убрал большим пальцем каплю соуса у мальчишки со щеки, глядя на него с прежней теплотой. — Такое послушное дитя. Ну как тут злиться? Чуть прийдя в себя, Чи коротко кивнул, дав себе обещание никогда больше не злить бога. Будто заверяя эту клятву, он облизнул палец Кийчиклая — и на удивление сумел сглотнуть. Страх больше не душил. — Вас легко слушаться, — признался он. — Вы ведь… даёте мне только приятное. Щёки, по-прежнему румяные, вдруг стали словно горячее, и Чи с прежним удовольствием прижался к богу, без особого стеснения потеревшись о него упругим животом. Он, без сомнений, мог бы похвалить себя за то, что пояс юбки стал тесен ему так быстро. Нагота будто была негласным подтверждением тому, что Чи и правда столь же ненасытен в еде, как в своём желании угождать. Он хотел искупить свою вину. Вновь потянувшись к блюду, Чи-Каль надкусил ещё один нежный и сочный ломтик, чуть прикрыв глаза и даже заурчав от удовольствия. Кабачок был уже почти что съеден, и приятная тяжесть переедания снова потянула Чи к земле. — Хотите мне помочь? — почти игриво улыбнулся он, сползая на колени к богу и, точно в надежде поудобнее устроиться, ёрзая на них. Кийчиклай выпустил воздух из груди, сдерживая судорогу во вздохе. Круглое гладкое пузико ласково дразнило, разгоняя кровь. Ёрзать Чи пришлось довольно долго, дабы устроиться с удобством на взбухшем под юбкой члене. Тяжестью и жаром наливался не только его живот. Бог снова выдохнул, и в выдохе читалось: рано. Сперва Чи должен объесться до отрыжки, до спёртого дыхания. — Как я могу отказаться? — палец тут же помог запихнуть за щёку остаток ломтика в зубах. — Кушай… кушай вдоволь. Ведь ты ещё не полон до предела, верно, милый? Вновь поглаживая его по животу, чуть не поскуливая в предвкушении, Кийчиклай скормил ему оставшийся кабачок. Не спешить… не торопиться… насладиться видом каждого проглоченного кусочка, усердно надутыми щеками. В этом было нечто большее, чем просто помощь или даже просто угощение. Чи не мог не замечать, как в зале становилось словно жарче всякий раз, когда они сидели за столом. То ли густой и вкрадчивый, как будто растекающийся внутри мёдом голос бога так распалял юное сознание, то ли слова — ах, он был тысячу раз прав! — то ли манящее предчувствие награды… и даже сама еда. Чи с удивлением поймал себя на мысли, что каждый проглоченный кусочек будто дразнит, обещая больше, ещё больше удовольствия вслед за ещё одним таким же. Больше ласки, больше этой трепетной и пробирающей до кончиков ушей чувствительности… и ещё больше наслаждения в горящих глазах бога. — Верно, — улыбнулся ему Чи, облизнув губы, — но ничто ведь не заполнит меня так, как можете заполнить вы… Они были близки лишь дважды, но Чи-Каль — его раздутый переполненный животик, — помнил, сколь исполнен плодотворной мужской силой его бог. Мысль родилась в кудрявой юной голове так неожиданно, что Чи и сам смутился её дерзости. Придерживая пузико обеими руками, он перекатился — слегка неуклюже, будто валик, — чтобы ткнуться носом в член, уже давно напрягшийся под юбкой. Пусть уверенности чуть убавилось… Чи слышал прежде, что так можно. — Если… — нежная горячая ладонь как будто вопрошающе легла на бедро бога, медленно и словно даже боязливо собирая складками ткань юбки. — Если я… сделаю вам хорошо губами, то… вы ведь позволите мне проглотить? Кийчиклай, прикрыв глаза, щелкнул поясом. Юбка с тихим шорохом открыла его возбуждённое естество, исчерченное взбухшими венами, и уже блестящую смазкой головку. — Только если всё до капли, — твёрдо проронил бог осипшим голосом, раскладывая колени шире. — Я хочу наполнить тебя. Только тебя, слышишь? Ни капли на полу! Чи кивнул, поудобнее устраивая на коленях округлившийся уже слегка живот, и на мгновение замер, поражённый тем, что впрямь решился попросить об этом. Никогда прежде он не позволил бы себе даже представить, каково это — но член бога слегка качнулся перед ним, а вместе с тем дрогнул и собственный, стыдливо сжатый между бёдер. Наскоро заправив за уши мешающие прядки, Чи склонился ближе, чувствуя жар тонкой нежной кожи, и облизнул медленно, как будто собирая с пальцев сок гуавы. Сквозь трепещущие от смущения ресницы он не видел лица Кийчиклая, но чувствовал жажду в каждом тихом вздохе, слышал в каждом шорохе подушек, чувствовал в солоноватом привкусе на языке. Неловкий, неумелый, Чи доверился чутью, мягко обхватывая естество бога губами. Удалось не сразу: член едва лежал в его ладони, и юноша тихо застонал, представив, как тяжело будет протолкнуть его в рот пусть даже наполовину… но ему хотелось испытать это. Снова наполнить свой желудок до упора — и не проронить ни капли, как и велено. Он помогал себе обеими руками, силясь взять член глубже в рот, и уголки губ ныли, натянувшись от усердия. Неопытность Чи-Каля могла пересилить только жажда научиться: полностью отданный услаждению бога, сам он удовольствовался только крепко сжавшими влажную скользкую плоть бёдрами. И пусть Чи ничего не мог сказать, всецело поглощённый неумелыми попытками ласкать, ему хотелось, чтобы тяжело вздымающийся в предвкушении животик снова тронули и даже властно сжали. Грудь Кийчиклая, как и в прошлые разы, пробрало раскатистое мурчание. Вальяжно откинувшись на подушки и прикрыв глаза, он бормотал всё менее разборчиво: — Давай. Работай ротиком. Вот так… да. Глубже. И сам слегка подавался навстречу бёдрами — но только чтобы Чи не поперхнулся. Глотку распирало теперь не меньше, чем живот. Горячий член едва помещался во рту, даже сглотнуть не осталось места — и слюна Чи вязкими каплями бежала по стволу, по губам и подбородку. — Дава-а-ай! — в этом требовательном рыке прозвучало всё, чего бог так жаждал. Пальцы его ноги тронули натянутую кожу брюшка, стопа скользнула под него, поглаживая бок и с острой, почти болезненной щекоткой касаясь пупка. Вторая присоединилась. Пятки и пальцы стиснули бока, вновь огладили — и снова, надавили на животик снизу, все больше превращая ласку будто бы в игру с мячом. Чи даже изогнулся в пояснице, приподняв живот повыше, только бы это не прекращалось. Ноги бога, почти по-кошачьи гибкие, поглаживали туго натянувшуюся кожу, чуть сминая — так, что Чи хотелось всхлипывать от удовольствия. Гулкие стоны щекотали горло, вторя каждому движению стопы и каждому легчайшему нажатию — и это странно помогало. Поглощённый этой сладкой пыткой, Чи расслабился, размяк так, что огромный, скользкий от слюны член Кийчиклая проскользнул в глотку так глубоко, что на мгновение показалось, что войдёт и до упора. Но бог оказался к нему милостив, позволив отдышаться. Сглотнув нить вязкой слюны, тянувшейся от губ к головке, Чи хотел сказать, как сильно ему нравилось, как по-хозяйски пальцы Кийчиклая обрисовывали нежные бока, но сумел выдохнуть лишь хриплое «ещё». Вновь глубоко вдохнув, будто в надежде задержать дыхание, Чи-Каль снова вернулся к прежнему занятию: попыткам дать богу входить в тесное горло так, как хочет он. Кийчиклая пробирала крупная дрожь, и каждый удар его сердца отзывался прямо в глотке Чи — так мощно пульсировала кровь по венам. Он обхватил рукой мальчишеский затылок, всё смелее и напористей проталкиваясь в разработанное горло. Пальцы ног чуть царапнули живот, продолжая играть с ним — стискивать, подпирать, оглаживать. — Ты будто… из каучука. Податливый. С трудом выплюнув слова, Кийчиклай почти с остервенением всадил ему по самые гланды и дальше, глубже в гортань, так, что подбородок упёрся в яйца. Пальцы ноги дотянулись до члена Чи, упиравшегося и без того в отвисший живот, обхватили большим и указательным — бог, оказывается, владел ими как руками. Нога скользнула взад-вперёд… и всё оборвал гулкий вздох. Горячее семя целыми глотками хлынуло Чи в горло. Он и сам не сумел выдержать ни мига больше — и последовал за богом, долго и протяжно то ли застонав, то ли почти скуля. Горло и рот заполнил поток семени — густого и солоновато-горького. Чи-Каль едва успевал сглатывать. Вновь, как и прошлым вечером, он остро ощутил вдруг, что заполнен до упора, и набитый изнутри живот податливо растёт. Чи захотелось в голос застонать от удовольствия и крепко сросшегося с ним стыда, когда он сам излился, пачкая подъём чужой стопы белёсым вязким перламутром. Тело налилось блаженной тяжестью, и Чи — тяжело дышащий и раскрасневшийся, — облизывая губы, собрал несколько последних капель, сглатывая. Он был полон, в голове звенела пустота, пронизанная наслаждением. За это нужно было поблагодарить, но у охрипшего и запыхавшегося от усердия Чи-Каля не нашлось на это подходящих слов. Вместо этого он снова сполз чуть ниже — каждое движение отзывалось тяжким бултыханием в наполненном желудке, — и неловкими, ослабшими от удовольствия руками придержал за пятку ногу Кийчиклая. Гибкая и тёплая, она вся была в тонких беловатых струйках и подтёках — Чи не мог не засмущаться своему порыву отблагодарить как следует за эту ласку. Губы, всё ещё припухшие от прежнего усердия, коснулись тонкой кожи у подъёма, влажно проскользив вдоль взбухших венок, будто бы увивших кости. Чи собрал несколько капель, бережно массируя высокий свод. Язык заскользил по подушечкам и между пальцев — таких гибких, длинных и послушных, что ещё вчера Чи-Каль бы не поверил. Кийчиклай с радостью предоставил свою ногу, пошире растопырив пальцы — когти сами ненароком выскочили от напряжения. Тёплые мягкие губы Чи-Каля, само нежное и упоенное усердие, с каким он припал к его стопе — всё это вызвало новую волну тепла в груди, и бог зажмурился от удовольствия. Постепенно нежные движения стали совсем уж плавными, и ласка обернулась долгими, неспешными и упоительными поцелуями. Снаружи собирался ливень и в трапезной ласково, свежо повеяло прохладой. Грозные и гулкие раскаты грома были очень далеко от Чи и храма, ставшего для него домом, а почти уютное мурчание бога — совсем рядом с ним. — А тебе всё мало, — со скрипом усмехнулся бог, и чистая нога вновь колыхнула живот, лежавший круглым мешком на коленях Чи. — Вылизываешь… мой ненасытный. Да… ты скоро постигаешь смысл наслаждения. Еда и утехи. Без них не обходится ни одна живая тварь, и коль уж так… чем больше, тем лучше? Он игриво приподнял бровь, любуясь на Чи — на его припухшие от усердной работы губы, на тяжелое пузо, раздутое не в меру, натянутый и готовый выскочить от переполнения пупок… как это прожорливое брюшко вздымалось на каждом вздохе, подпирая собой грудь. Чи только заурчал, в который раз уже почувствовав внимание к округлому животику — притом какое! Стопа бога очертила его, как могла лениво по утрам очерчивать расшитую подушку. Чи даже заёрзал, сел удобнее, полностью отдавая тело чужой власти. Как бы ни пугали с виду когти Кийчиклая, он был нежен, не царапая — лишь щекоча податливо натянутую кожу. Легко, ласково — но даже этого было довольно, чтобы по заполненному до отвала телу пробежался сладкий холодок. — Да-а, — выдохнул Чи-Каль, поцеловав тёплую пяточку и сыто потянувшись. — И мне кажется, как будто я и правда с каждым разом могу больше, бо-ольше… Он, забывшись в нежной полудрёме, сам приобнял своё пузико, придерживая, как держат огромные пузатые кувшины. Чи ещё не свыкся до конца с этим приятным новым чувством, не дававшим даже самому подняться на ноги — но уже в мыслях видел свой животик мягким и большим. Настолько, чтобы пальцы бога, что пока могли только скользить по гладкой коже, с лёгкостью сумели вжаться в нежный пухлый бок, а брюшко прижимало член приятной тяжестью. — Жаль только, — усмехнулся он и проглотил отрыжку, — что до сада я, похоже, так и не дойду. Разве что докачусь. Кийчиклай утробно рассмеялся, подтаскивая Чи к себе ближе: — Будешь и впредь кушать так усердно — придётся привыкать. Но сразу после еды надо отдохнуть, верно? Дождёмся окончания дождя. Чи, как и в прошлый день, взгромоздили на руки и потащили на постель. Кийчиклай потерся щекой о его шею, укладываясь рядом — и опять его рука широко и нежно гладила живот, тугой, как барабан. — Тебе никуда ходить почти и не нужно. Что попросишь — будет твоим, а в остальном… охота ли тебе самому тратить силы и время на долгие прогулки? Мы спустимся в сад, спустимся, когда минует ливень. Кийчиклай вальяжно сел, хрустнув плечами, наклонился — и поцеловал пупок. — Ты очарователен, когда объешься, милый. Сразу такой кругленький, ленивый… ммм… а какой похотливый мой обжора! — бог с нежность обнял живот, потираясь об него щекой. — Тебе так нравится быть моим. Нравится? Скажи, что ещё я мог бы сделать с тобой? — Всё, что угодно, — с чистой душой пожал Чи-Каль плечами, запустив пальцы в пушистые волосы бога и бережно их перебирая. — Мне никогда ещё не было так хорошо, но кажется, что будет только лучше. С сытостью и негой тело налилось сладкой усталостью, и Чи раскинулся на ложе, с удовольствием подставив ласке переполненный животик. Кийчиклай льнул к нему, как будто большой кот, и было нечто почти по-семейному уютное. Теперь, когда первое возбуждение схлынуло, в груди у Чи осталась только нежность и желание вместе насладиться шумом ливня в листве сада. А потом и прогуляться там в лучах заката — это было бы чудесно перед ужином, но пока юноша был сыт и абсолютно счастлив. — В детстве мне жрецы рассказывали, что вы справедливы, но суровы, — улыбнулся Чи воспоминаниям, слегка прикрыв глаза. — А ещё — что наказываете детей, которые не доедают кукурузу и долго гуляют по ночам. Чи захихикал, вообразив то, чем его так пугали в детстве, и живот от смеха всколыхнулся и даже слегка заныл. — А ещё говорят, что у вас хвост, — впрочем, как юноша успел уже не раз сам убедиться, этим слухам были… крепкие причины. — Или что вы, если захотите, можете стать чёрным ягуаром. Да?.. Кийчиклай с усмешкой выпустил когти, слегка кольнув ими кожу: — Могу и превратиться. Но тебе это к чему, а, милый? Хочешь как-нибудь меня попробовать таким? — бог навис над Чи, в шутку потеревшись о живот пахом, и растянулся рядом. — А наказывать тебя не за что, ты доедаешь всё, что попадает в ротик. На этом Кийчиклай широко зевнул, показав клыки, потянулся и обнял Чи калачиком. Юноша прильнул к нему, прижавшись к Кийчиклаю с благодарностью. Ему как будто целый новый мир открылся, а бог бережно вёл его туда под руку, знакомя терпеливо с неизведанным. Животик от прикосновения горел, и этот жар разлился под кожей, обещая Чи спокойствие, защиту и океан незнакомых удовольствий. — Может, и хочу, — игриво улыбнулся он, прижавшись крепче и кое-как развернувшись на бок. Тяжёлый живот тоже съехал вниз, и кожа на боку напряглась, натянулась. — До сих пор мне ни разу не пришлось жалеть о том, что вверил себя вам. И если вы однажды пожелаете… то мне совсем не страшно. Чи сам не заметил, как под звуки барабанящего ливня задремал в тёплых объятиях. Давно уже его сон не бывал таким спокойным, как здесь, в храме. Может быть, в близости бога дело — с кем ещё могло быть безопаснее, чем с ним? Проснулся Чи уже к закату — не в объятиях Кийчиклая, а поэтому слегка расстроенный. На миг в душе кольнуло пустотой: его ведь не покинули? С трудом привстав на мягкой россыпи подушек, он оглядел комнату, ища глазами бога и неловко растирая бок, затёкший и покалывающий после сна. Тень Кийчиклая мелькнула меж дверей — там солнце украшало позолоту на стенах и мебели розовыми всполохами, в то время как в спальне густился сиреневый сумрак. Бог неслышно скользнул в покои и оказался снова рядом, почему-то облизываясь, словно кот после умывания. Он был снова в простом вечернем одеянии: белая юбка и несколько ожерелий. — Проснулся, мой пирожок? — горячие губы коснулись сонной щеки. — Я помню своё обещание, дождь ушёл. Прогуляемся в саду до ужина, милый? Бог потёрся об него и заметил, как Чи держит руку, тотчас расплылся в улыбке. — Щупаешь себя, проверяешь? А ты у нас уже плотненький, гляди, какой красавец, — Кий ласково похлопал его по боку. И правда, животик Чи-Каля как вывалился, так уж было толком не втянуть. Так не было ещё вчера. — Пойдём? — бог слез с ложа, протягивая руку. Чи-Каль благодарно принял эту помощь — сам он бы сейчас едва ли смог подняться. Тело ещё только привыкало к новым формам — пусть едва-едва, но всё-таки уже заметным, — к необычной тяжести движений и дыхания, как будто Чи бродил в густом, как молоко, тумане. Крепко сжав горячую ладонь, он переступил с ноги на ногу, как будто проверяя, далеко ли сможет сам идти. С тех самых пор, как Чи впервые вошёл в храм после купели, гулять долго ему всё ещё не доводилось. — Перед ужином прогулка мне только на пользу, — лучезарно улыбнулся Чи, уже готовясь вдохнуть полной грудью аромат влажной листвы. Он поднял взгляд на Кийчиклая и не отказал себе в невинном удовольствии покрасоваться, выставив вперёд живот. И тут, колыхнув юбку бога, комнату, кружась, наполнил лёгкий ветерок — завился, завертелся и защекотал нагую кожу юноши. Тот ойкнул и смущённо захихикал, будто бы и не было в нём того маленького соблазнителя-авантюриста. — А мне… идти так? — пролепетал он робко. — Голышом?.. Он не привык ещё к отсутствию людей, и если доверять доброму богу было очень просто, то что, если тут всё же окажется кто-нибудь не настолько благородный?.. Кийчиклай приподнял брови, словно сам только вспомнил об этом. — Ну почему же? Давай дойдём до твоей юбки. Где ты её оставил? Придерживая неуклюжего от непривычки мальчика за руку, бог вывел его через порог, в трапезной (стол впервые оказался пуст, надо же!) подцепил ловкой ногой одежду с пола и одел Чи в пару лёгких движений. Юбка села хорошо, вот только очень плотно, так, что пузико, пережатое поясом, соблазнительно грозилось вывалиться вновь. — Через пару дней нам понадобится пояс пошире, — усмехнулся бог. Они прошли всё тот же путь по коридорам — и вышли в распахнутые двери в сад. Босые ноги ступили на влажный тёплый камень, лёгкие наполнил сладковатый запах сырости. Редкими огоньками вспыхивали в траве ночные жуки. Кийчиклай повёл рукой — и, словно повинуясь приказу, уже уснувший сад преобразился: раскрылись поникшие цветы, громче и смелее запели насекомые. Бог повёл юношу за собой, в этот благоухающий сумеречный рай. Чи брёл за ним, от изумления затаив дыхание и не веря, что и правда видел это завораживающее место не во сне, а наяву. Робкие золотые светлячки в траве мерцали, словно россыпь мелких звёздочек, и юноша следом за богом брёл как будто вовсе и не по тропе — по облакам в безлунном ночном небе. Даже шелест ветерка в листве казался мягким и игривым. Сад был мирным, а под крылом бога Чи как будто знал, что здесь ему никто не навредит. — Тут так спокойно, — вдохнув полной грудью влажный ночной воздух, юноша прильнул к могучей груди бога, безо всякого смущения наслаждаясь его лаской и теплом. В этот момент Чи-Каль был абсолютно счастлив, что попал сюда, что мог пройтись в обществе бога по его тайной обители. Он чувствовал себя… особенным. А что бы было, окажись он не у Кийчиклая? Любопытство вдруг защекотало в горле. — Господин? — окликнул он, подняв доверчивый взгляд и столкнувшись с неземными жёлтыми глазами своего хозяина. — А как живут другие боги? Сюда… — Чи окинул взглядом сад, обозначая и его, и храм в целом. — Сюда приходит кто-то, кроме нас? — Всё просто, — спокойно отозвался Кийчиклай, — как я, только по-своему. У каждого свой храм, как тебе известно… у каждого, кто отдал сердце Солнцу. Он приобнял Чи-Каля за плечо, с удовольствием прижимая хрупкого мальчика к себе. — Есть ещё мелкие боги, отпрыски от нас, первородных, и смертных, например. Себе дороже пускать их в жизнь. Скитаются себе по джунглям, не принадлежащие ни нам, ни вам. А некоторые имеют наглость просить часть твоей работы. В наследство, — бог тихо рыкнул, приподняв губу. — А так… не тревожься. Я не люблю гостей, никто не нарушит наше уединение… — он ткнулся по-кошачьи влажным носом в макушку Чи, прикрыв глаза. — И тебе никакая опасность не грозит. Чи молча вслушивался в слова бога, силясь в красках вообразить новую картину мира. Первородные боги, конечно, жили в храмах — но их отпрыски от смертных?.. Неужели это тоже было правдой, а не жутковатыми легендами? Конечно, Чи в своё время немало слышал, как, бывало, люди превращались в цапель или ещё что-то в этом роде, но услышать это от самого бога… — Невероятно, — выдохнул Чи, потрясённый новым знанием. Сама возможность отделить правду от вымысла его только сильнее будоражила. — Значит, храм как-то защищён? Как-то… особенно? Наверняка, ведь как иначе Кийчиклай закрыл его от всех, даже от равных? Нет, в могуществе его Чи-Каль не сомневался даже раза, но вообразить не мог такую силу, что могла бы сдержать бога. — А еда? — вдруг спохватился Чи, как будто вспомнив нечто очень важное. — Откуда она, если тут никто не ходит? Каждый раз, когда я просыпаюсь, меня уже ждёт в трапезной вкусная горячая еда… это ведь тоже волшебство? Кийчиклай лукаво улыбнулся, опуская голову Чи на плечо: — Наблюдательный. Взгляни, — когтистый палец указал на ряд кустов у дальней стены. Оттуда до слуха доносились тихие щелчки. Нож для растений сам, невозмутимо паря в воздухе, подрезал отросшие ветки и завядшие листы. — Могу показать тебе и кухню, если хочешь. Там не менее интересно. Бог распрямился и пошёл с Чи в ногу. — А что касается храма… нет. Я не смог бы удержать кого-то равного, но мой дом не для них, а их дома не для меня. Все это знают и не смеют нарушать чужой покой. Чи глядел по сторонам с таким восторгом и искренним изумлением, как будто вновь вернулся в детство и заново открывал для себя мир. Новый, прекрасный мир, где время текло так размеренно, а жизнь играла всеми мыслимыми удовольствиями. А сам Чи… если ему ничего не угрожало здесь — похоже, он и правда был ценной игрушкой. И неудивительно: должно быть, даже богу нелегко жить в полном одиночестве. — Это хорошо, — кивнул Чи-Каль с мечтательной улыбкой. — Значит, я здесь только ваш, а вы — мой. Это прозвучало так наивно, непосредственно и простодушно, что Чи-Каль и сам слегка смутился. Впрочем, ему нечего было таить — он прежде никого ещё так не любил. — Уже присваиваешь меня? — засмеялся Кийчиклай и мягко куснул юношу за ухо. — На самом деле… Он будто задумался, отводя Чи-Каля глубже в сад, к увитым лианами ступеням, ведшим на плоскую крышу. — …на самом деле я давно уже умирал от одиночества. Здесь, — он обвёл рукой раскинувшийся под влажным известняком сад и кроны лесных деревьев, постепенно оживавших и укрытых первыми робкими пятнышками листвы, — мне собеседники только стены. Все младшие боги мне отвратительны, они падшие и жалкие по природе своей… А с равными, видишь ли, не принято общаться по пустякам. Все настолько важные и всех их так распирает от гордости, что для простой беседы и… — усмешка, — …земных радостей не остаётся места. Ты единственный, кто мне дорог сейчас, Чи-Каль. Произнёс это бог с искренним жаром, придушенным самой его статью — говоря о своём несчастье Кийчиклай оставался гордой чёрной скалой, задумчиво глядя вдаль, на малиново-кровавый диск солнца, тонущий в лесу. Чи-Каль слушал его задумчиво, слабо кивая. Мысль о том, насколько одинок, оказывается, его покровитель, в полной мере дошла до него только сейчас. — Ох… — стушевался он. — Выходит, вы в своём доме как в заточении?.. Отведя взгляд вдаль, в шелестящую глубину сада, Чи попробовал представить, каково это: жить много-много лет и ни с кем не делить радость от ласкового солнца, ласковой ночной прохлады, от мерцания светлячков в траве и стрекотания цикад. Никому не желать доброго утра, никогда не чувствовать щекой биение чужого сердца… Вскинув голову, Чи обернулся и прильнул к богу, как будто бы стремясь собой закрыть дыру в том месте, где, наверное, когда-то билось его сердце. — Это так несправедливо — ваше одиночество. Клянусь, я никогда вас не покину. Я люблю вас… Его шёпот — такой честный и такой наивный в то же время, — унёс влажный ночной ветер, затеряв признание в листве. Могучие руки бога крепче втиснули его в пышущую жаром, но такую тихую грудь: — Я верю, мой милый Чи… я верю.