Отвращение

У Не Хуайсан никогда не было поводов молчать. Если ей чего-то хотелось, она просто брала это, нагло пользовалась своим природным очарованием или просила в этом помочь адептов. И возникало это вне зависимости от того, что было нужно младшей госпоже Не — очередная бесполезная безделушка или редкие певчие пичужки, что целыми днями звенели за её окном. Но сейчас Глава Ордена Не всем нутром ощущает страх, вызванный молчанием его мэймэй. Когда адепты находят её в чаще леса, белую, как лист бумаги, и продрогшую, она молчит. Непрерывно вздрагивает, когда Не Минцзюэ осматривает разбитый лоб и царапины от веток, прячет руки в испачканные грязью серые рукава. Когда он усаживает её рядом с собой, укутав в тяжелый походный плащ, Хуайсан прячется, прижавшись тщедушным тельцем к его груди. Тихонько сопит, уткнувшись в ткань, ежится, намертво вцепившись ему в руку, но не произносит ни слова. Ближе к ночи, когда лес постепенно сменяется на более гористую местность, младшая Не, прикорнув на груди старшего, наконец забывается беспокойным сном, который всего пару часов спустя заставляет её проснуться со слезами на глазах. И как бы он не пытался выяснить причину, какой бы мелкой она не была (в конце-концов, его сестра всегда была трусихой) Хуайсан по-прежнему оставалась безмолвной. Когда они пересекают границы, оставляя территории проклятого ордена Вэнь, а на горизонте показывается освещаемая неярким осенним солнцем мощная твердыня, возвышающаяся над подгорными равнинами, Хуайсан молчит. Лишь бросает взор, такой мутный и усталый, как человек, которого ведут на казнь, но позволяют в последний миг взглянуть ему на то, чего он вот-вот навсегда лишится и глубоко дышит словно зашуганный зверек. И он, Не Минцзюэ, мог только с бессилием и тихой яростью гадать, что с его сестрой сделали эти проклятые псы. —А-Сан, —мягко произносит он, старательно подавляя в себе всю накопившуюся злость, —ты не хочешь ещё поспать? Проходит несколько мгновений, прежде чем сестра отвлекается от лицезрения привычной картины. Лицо её чуть светлеет, когда она поворачивается к брату. Отрицательно помотав головой в ответ, она по-птичьи склоняет голову к поникшим плечам и лишь теснее прижимается к его груди, чуть подрагивая. Минцзюэ обеспокоенно касается ладонью её лба, задевая тёмные пряди, уже практически превращенные в воронье гнездо, и поправляет слегка сползший с сестры тяжелый плащ. Купание в гнилой ледяной воде и достаточно длительное пребывание в этой проклятой пещере вряд ли могло сказаться положительно, а уж если учесть, что младшая сестра обладала далеко не самым крепким здоровьем, то, скорее всего, последствия не заставят себя ждать. На самом деле, по-хорошему стоило бы остановиться на привал и поискать постоялый двор, вот только учитывая, что это все еще территория, принадлежащая ордену Цишань Вэнь, где запросто можно нарваться на засаду, а если учесть, что все это место должно было стать братской могилой для учеников остальных кланов, то следовало покинуть это место как можно раньше. — Хуайсан, а где твоя сабля? —после недолгого молчания интересуется тот, замечая пустые ножны. На секунду сестра теряется. — Забрали. — голос звучит совсем тихо и хрипло. Хуайсан виновато опускает голову, слегка вжимая её в плечи, будто бы готовая к тому, что брат вновь начнет поучать её, однако тот лишь качает головой и крепче прижимает к себе. Это последнее, за что он будет упрекать свою меймей. Сабля не спасла бы сестре жизнь, и никакое оружие стоило того чтобы умереть за него… А в ножнах привычно звякнула Бася, словно соглашаясь со своим хозяином. *** Едва переступив порог резиденции, Не Минцзюэ распоряжается сопроводить сестру в покои и привести в порядок. Вряд ли изнемождённая сначала из-за тяжёлых условий в «воспитательном» лагере, а потом — долгой дороги домой Хуайсан настроена на хоть какой-то диалог. Со спины хорошо видно, как меймей подрагивает и вжимает голову в худые плечи, будто бы от холода. По правде говоря, Минцзюэ не по себе, и беспокойство только усиливается, когда он видит, какими пустыми глазами на него смотрит младшая сестра, прежде чем уйти на трясущихся ногах вместе со слугами. Глава Не тяжело вздыхает и остаётся на месте, делая над собой огромное усилие. Как же ему сейчас захотелось схватить меймей за плечи, развернуть лицом к себе, заставить рассказать… Но как у главы у него ещё есть обязанности — нужно позаботиться и об учениках, что сопровождали его сестру. Практически все они находятся в лазарете и состояние их далеко не самое лучшее, у многих из них не до конца зажившие раны, у некоторых — неправильно срощенные кости. Большинству из них требуется помощь целителя, практически все выглядят истощенными и уставшими. Что впрочем, совершенно не мешает одному из младших учеников бегло поведать случившиеся события. И каждое слово наполняет разум Главы Не гневом. Всё, начиная от Вэнь Чао, что приказал Вэнь Чжулю расплавить золотое ядро одного из младших адептов за непослушание, до многочисленных лишений, включая отсутствие духовного оружия на ночных охотах, каждое слово отзывается набатом, заставляя кровь снова и снова вскипать в жилах. На словах, когда юноша затрагивает события, связанные с тем, что всех учеников фактически бросили умирать в пещере с кровожадным чудовищем, Не Минцзюэ кладет руку на эфес клинка, сжимая резную рукоять в кулаке до побеления. Цишань Вэнь перешел все границы. И это стало последней каплей его терпения. Через несколько минут, выразив напоследок благодарности и приказав ученикам хорошенько отдохнуть, Не Минцзюэ поднимается в кабинет. Позвав одного из адептов, глава Не приказывает отправить несколько сообщений, в частности в Гусу и Юньмэн Цзян выражающие искреннюю поддержку и опасения по поводу ордена Цишань Вэнь. Сейчас, пока можно выдохнуть спокойно, учитывая, что большинство "заложников" все-таки было найдено. По крайней мере, многих жертв удалось избежать, но скорее всего последствия не заставят себя ждать и вряд ли можно предугадать, на какой орден нацелятся эти бешенные псы. Не Минцзюэ старается не допускать мысли о том, что ему пришлось отдать собственную сестру как жертву ради благополучия их Ордена. Тогда он действительно был зол за её своевольное отсутствие и её глупую выходку, но никогда бы не пожелал подобного своей меймей... Пускай он и отдал А - Сан практически добровольно. Минцзюэ раздражённо потирает виски, задумываясь, как сейчас будет лучше поступить. Наверное, стоит дать сестре немного отдохнуть, прийти в себя и понять, что она дома, и подобный кошмар более не повторится. Черепахи больше нет, клан Вэнь остался позади, а в Нечистую Юдоль этот шелудивый пес Вэнь Жохань не вздумает сунуться. Но если все-таки попробует… Хуайсан возвращается через несколько часов, переодетая в домашнее платье привычных серо-зеленых тонов дома Цинхэ. Её одеяния наглухо застегнуты, а рукава скрывают руки вплоть до кистей, в одной из которых виднеется оперенье веера. И не то чтобы Не Минцзюэ что-то подозревал, просто… Разве сестра не предпочитала яркие краски строгому и аскетичному стилю их Ордена? Впрочем, все разговоры можно оставить на потом. Ему хорошо известно, что если младшей сестре не хочется что-то рассказывать, она этого не сделает, даже если он, не дайте небожители, приставит к её горлу Бася. Прежде всего следует заставить меймей хоть немного поесть, уж с этим определённо проблем не должно возникнуть. Минцзюэ ждет, что Хуайсан по привычке будет упрашивать его, чтобы повар приготовил столь любимых ей потушенных с овощами и мандаринами уток, однако сестра по-прежнему молчит. Когда он все же спрашивает сам, не желает ли сестра чего-нибудь конкретного, Хуайсан лишь качает головой. —Точно ничего не хочешь? —переспрашивает он, замечая, что лицо сестры из мертвенно-белого стало зеленоватым. Хуайсан качает головой с вымученной улыбкой, но тем не менее, просит принести ей миску простого риса, без мяса и без специй, из-за чего Не Минцзюэ едва не роняет палочки в пиалу с вином, однако послушно приказывает принести сестре требующееся блюдо. Глава Не не сомневается, что в лагере их почти не кормили — видел, в каком состоянии возвращались ученики оттуда. С незажившими ранами от ночной охоты, где их использовали как живые щиты, с белыми лицами и трясущимися руками. Против воли руки сжались в кулаки: он не хотел отдавать туда сестру, не хотел подчиняться приказу этому псу Вэнь Жоханю. Если бы только он мог защитить Хуайсан… Но всё же, Не Минцзюэ был бы не в силах простить себя, если бы по его вине Нечистую Юдоль постигла та же участь, что и Гусу Лань. От Сиченя так до сих пор и нет вестей, а Ванцзи находится в тяжелом состоянии и неизвестно, сколько они с Вэй Усянем вообще продержались бы еще в этой затхлой пещере с трупом чудовища, не подоспей адепты из Ордена Цзинь им на помощь. Не Минцзюэ со вздохом отводит взгляд от Хуайсан и залпом опустошает чарку с рисовым вином. По крайней мере, сестра вернулась к нему, живая и здоровая. Правда, учитывая её непривычно поведение, последнее вызывало сомнения. Например, наблюдая сейчас краем глаза за меймей, он замечает, что вместо того, чтобы накинуться на еду, она как-то машинально перебирает палочками белые зернышки, глядя куда-то сквозь Не Минцзюэ, так отрешённо и тяжело… Такой взгляд Глава Не в своей памяти видел только у людей, которых провожали на плаху — в рваных одеждах и белой, почти как у покойника, кожей, они мирились со своей участью и покорно ждали палача, для того, чтобы в последний раз глотнуть желанного воздуха перед тем как шеи коснется лезвие топора. От этой мысли невольно передергивает, но Не Минцзюэ тут же успокаивает себя: Хуайсан просто устала, ей пришлось нелегко и её жизнь долгое время была на волоске. Не Хуайсан и впрямь на удивление молчалива сегодня. Обычно во время их совместных приемов пищи меймей всегда старалась поддерживать теплую атмосферу: болтала о всяких пустяках, вроде того, сколько птенцов ласточки она смогла спасти, когда какие-то адепты по случайности разворошили одно из гнезд, или рассказывала о новой росписи и делилась идеями по поводу новых картин. Разумеется, Минцзюэ все это было не особо интересно, но тем не менее он любил просто послушать сестру, слушать ее звонкий голос. По правде говоря, старший Не и сейчас ждал, что сестра заговорит с ним. Но вместо разговора их обоих окружает лишь тишина, нарушаемая легким постукиванием палочек по посуде и голосами адептов, доносящихся с тренировочной площадки. —Хуайсан? —ему почти физически больно от того, что меймей, будто зашуганный кролик, вздрагивает от его голоса, но послушно поднимает глаза. Будто бы пытаясь его успокоить, а старается улыбнуться, вот только обманывать его она никогда не умела. Не Минцзюэ хорошо видит, как дрожат её губы. Подцепив кусочек риса, младшая немедленно кладёт его в рот, но в ту же минуту её передергивает так, будто ей в тарелку вместо блюда положили дождевого червя. —Все хорошо, Дагэ, —шелестит она с лёгкой улыбкой, но глядя на её лицо, бледное и измученное, Не Минцзюэ не чувствует ничего, кроме гнева, подкрепляемого беспокойством. Усилием воли он заставляет себя сдерживаться, хотя рука сама собой ложится на Бася, немного нервно поглаживая эфес клинка. Неужели меймей считает, будто её брат настолько слеп, что сейчас, видя на её бледном, словно у мертвеца, лице покрасневшие, сухие глаза, он действительно может верить, что все в порядке? Усилием воли Не Минцзюэ заставляет себя молчать. Ему очень хочется устроить Хуайсан допрос, хочется схватить её за плечи и заставить посмотреть в глаза, заставить рассказать без утайки обо всём, что произошло, но… В глазах сестры он видит немую мольбу, скрытую за фальшивой, бледной улыбкой, не скрываемой сейчас шелком веера. Не Минцзюэ не знает, что причинило его сестре столько боли, но последнее, чего он хочет — это сделать ещё больней. В глубине души он надеется, что скорее всего младшая просто… Ну, кто знает, может меймей шокирована тем, что происходило в пещере Черепахи-губительницы. Да, она наверняка испугалась её. А если учесть, что Хуайсан затем пришлось лезть в ледяную гнилую воду, где обитало это существо… — Дагэ… — голос сестры отрывает его от мрачных мыслей, — могу я вернуться в комнату? Голос Хуайсан звучит тихо, и, глядя на её болезненно сжавшиеся плечи, Не Минцзюэ ощущает, как сердце его дрогнуло. Впервые за долгое время он видит сестру такой сломанной и усталой. Мужчина бросает взгляд на початую тарелку меймей. Он сомневается, что приглашенных учеников в лагере ордена Цишань Вэнь нормально кормили, но меймей, кажется, и вовсе не касается еды, предпочитая прихлебывать пустой чай. Это совершенно не устраивает Не Минцзюэ. — Эй, мелкая. Ешь давай, — бурчит он, показательно отправляя кусок мяса в рот, — А то тренировка у тебя завтра будет на часа два длинней. Это, кажется, действует, и сестра делает над собой усилие, съедая ещё несколько рисовых комочков. Правда, есть ей явно тяжело — она едва ли не давится после каждого укуса, и слезы выступают на глазах. Терпеть подобное невыносимо, а потому, когда Не Хуайсан снова жалобно просит отпустить её, он мрачно кивает в ответ, делая в голове заметку, что следует прислать завтра лекаря. *** Крик, срывающийся на фальцет, пропадающий мертвой птицей в стенах до отвращения вычурной комнаты, усыпанной сплошь золотыми вещами и оружием различной величины и роскоши. Пальцы бессильно сжимают шелк взмокшего постельного белья, вцепляются в ткань до белизны. Тяжелый запах благовоний больше похож на запах разложения, чем на запах храмовых трав. Не Хуайсан задыхается, её губы сводит от плача и горечи какой-то непонятной дряни, которой он опоил её. Тело сводит неприятной судорогой, когда этот отвратительный человек прикасается к её коже, проводит будто бы нежно рукой по белой, гладкой, нетронутой чужими пальцами коже. Девушка дергается, пытаясь сбросить руку, в ответ на что её мучитель подхватывает её лицо за подбородок, заставляя повернуть внезапно ставшую тяжелой голову на себя. Улыбка на губах юноши, и без того невероятно уродующая его лицо, становится шире. — А ты ничего…— руки хватают её грубо и цепко. Его дыхание тяжелое и горячее, а запах алкоголя вперемешку с потом заставляет желудок скручиваться тугой спиралью от омерзения. Вэнь Чао заметно покачивается после доброй десятки чарок вина, но все ещё крепко держится на ногах, и все, что интересует его сейчас — новая, живая игрушка, не по своей воле распластанная на багряно — алых шелках. Опоенная, беспомощная… — Отпу… отпустите! — путы на руках и ногах не дают сдвинуться. Нити впиваются в нежную кожу, причиняя боль. Не Хуайсан всхлипывает. Ей действительно страшно, но кажется, страх только сильнее возбуждает Вэнь Чао, который немного раздраженно бьет её по щеке, желая, чтобы она наконец замолкла. Наследник клана Вэнь получал все, чего когда-либо хотел. Каким бы извращенным не было его желание, для сына чей отец величайший совершенствующийся, вселяющий страх в сердца большинства заклинателей было лишь вопросом времени. Сейчас он хотел отомстить клану Цинхэ Не. Ему было прекрасно известно слабое место непоколебимого главы. Именно над ним, над этим гордецом, Вэнь Чао хотел возвыситься, указать его место. <И нет лучшего оружия для мести, чем беззащитная, слабая сестра врага, что сейчас из последних сил бьется под ним от агонии и страха. Несчастный весенний мотылек, оказавшийся в этой паутине не по своей воле, лишен малейшей возможности вырваться из этих порочных пут. Лишенный крыльев, утративший лоск, он может лишь рыдать в бессилии, отдаваясь на милость победителю. — Не бойся! Я обещаю, что буду с тобой нежен! Во всяком случае пока ты снова не начнешь реветь от боли… — Вэнь Чао удерживает её, подминая под себя. Затуманенные животной похотью и злобой глаза маслянисто поблескивают от восхищения беззащитным девичьим телом, что извивается под ним в бесполезных попытках сопротивления. Не Хуайсан теперь может лишь жалко всхлипывать. Она уже сорвала горло, пытаясь позвать на помощь, но даже если кто-то бы и услышал, то… чтобы они посмели сделать второму молодому господину Вэнь? Она старается не думать об учениках, наверняка уже хватившихся её, не думать о брате, что, возможно, уже сложил свою голову, пытаясь отбить Нечистую Юдоль от атаки псов клана Вэнь. О последнем совсем не хочется думать. Она не хочет верить в эти слова, хоть и знает в глубине души, что брат никогда не оставил бы их дом. Губы искусаны практически до мяса, а тело дрожит от каждого прикосновения. Ей омерзительно — эти тонкие, подобные червям пальцы, что вцепляются ей в шею, заставляя её задыхаться и биться от нехватки воздуха подобно рыбе, вынырнувшей на сушу. Младшая Не прикрывает глаза, ощущая, как к горлу подкатывает ком тошноты, но наследник клана Вэнь грубо поднимает её голову за подбородок, заставляя смотреть в глаза. О, Хуайсан ясно ощущает, какое наслаждение он испытывает сейчас, наблюдая за её беспомощностью и страхом. — Кажется, ты звала своего брата, не так ли Хуайсан? Хочешь я завтра самолично напишу ему, поверь он будет рад подобной весточке... Какого будет твоему брату и всему Ордену узнать, что его сестра прыгнула в постель к его врагу? —рот Вэня скалится в отвратительной ухмылке. Жадные поцелуи до омерзения горячи, а ногти больно царапают белую кожу, оставляя следы. Не Хуайсан уже не молит и не плачет, лишь смотрит мертвыми глазами на своего насильника, старательно удерживаясь от того, чтобы выблевать всю скопившуюся желчь на постель наследника. Спальня меркнет перед глазами, оставляя лишь разноцветные пустые блики, что едва ли видны за пеленою слез. — А ведь твой брат, этот наглец смевший поднять на меня руку сам, добровольно отдал тебя мне. Неужели ты думаешь, что этому гордецу я позволю свободно оскорблять великий Орден Цишань Вэнь! —влажные от слюны и вина губы проходятся по её шее, оставляя следы. Каждое прикосновение этого человека отвратительно… Голос опускается до шепота, а ей хочется кричать. Она шевелится, пытается сбросить мужчину, чьи руки подобны ядовитой змее. Попытка пресекается быстро: щеку обжигает тяжелая пощечина, да настолько, что оставляет горящий след на молочно-белой коже. — Ты должна быть обходительнее со мной, неужели это непонятно для такого ничтожества как ты?! — Вэнь Чао медленно целует губы девушки, наслаждаясь страхом, что охватывает её ещё сильнее и сильнее, когда мужчина снова хватает её за шею, не давая дышать. Все, что она может—это судорожно всхлипывать и царапать ногтями его руки в бесполезных попытках вырваться, — Какого ему будет знать, что его драгоценная сестра оказалась всего лишь дешевой, — произносит он вкрадчиво, почти ласково, при этом выделяя каждое слово — отвратительной, беспринципной шлюхой! А затем боль вспыхивает с новой силой, и громкий крик снова оглашает до вычурности роскошные покои. Алый шелк, кажется, заменили тысячами иголок, что впиваются под кожу, а дыхание сбивается от катящихся по щекам градом слез и ладони, что сжимает её рот, не давая более кричать. Он берёт её, и все, чего она теперь хочет, —это умереть. Умереть от поглощающей её боли, от крови, что медленно пропитывает, пачкает нижние светлые одежды. Он не дает ей даже потерять сознание—крепкая пощечина снова обжигает щеку, и алые капли блестят в тусклом свете свеч, смешиваясь с горячими каплями слез. Не помня себя, она кричит от невыносимой боли, несмотря на уже содранное горло. — П…Пожалуйста, спаси…— шепчут сухие губы в едва слышной мольбе. Она не может больше, голос отказывается ей служить. Грубые толчки, буквально рвущие её изнутри на части, отвратительные поцелуи, оставляющие покраснения, грубые пощёчины, саднящие синяки на руках и ногах, тяжёлое тело, что буквально вдавливает её в постель. — Старший брат… «Хуайсан.» — негромкое, но такое близкое заставляет с новой силой возобновить попытки вырваться. Она дергается, пытается не обращать внимание на следующий за её непослушанием очередной удар по голове, снова и снова пытаясь понять, в какой стороне звучит голос. — Дагэ! Дагэ, помоги! — слезы обжигают кожу, и, слипшиеся от затвердевшей влаги, глаза едва-едва видят сквозь пелену слез и боли. — Твой драгоценный брат не слышит тебя, — ухмылка на лице второго наследника Вэнь становится шире. Он снова дергает её на себя, чуть придушивая и зажимая рот, не давая и шанса кричать. Все, что было дальше, она воспринимала будто осколки кошмарного сна. Выбившись из сил, она больше не пыталась ни кричать, ни вырываться, но слезы градом катились по её покрасневшим от ударов щекам. «Не Хуайсан!" — ещё более громко и яростно. Невероятным усилием воли несчастная поворачивает голову в сторону, откуда доносился родной голос и… — А-Сан… — строгое, но обеспокоенное лицо Не Минцзюэ показалось в тусклом свете талисманов, что освещают полутемные покои. Не Хуайсан медленно поднимает голову с промокшей от слез и пота подушки. Судорожно дыша и покачиваясь, девушка садится на кровать. Её тошнит, и она едва-едва понимает, где находится, но все же тянется к силуэту брата, цепляясь за полы темной одежды, дергая словно безумная. — Дагэ…— её все еще беспощадно трясет, когда Не Минцзюэ подходит ближе, склоняясь над бьющейся в истерике сестрой. На минуту Не Хуайсан вспоминает, что ведет себя и впрямь недостойно, ведь брат всегда делает замечания, когда она ведет себя подобным образом. В нелепой попытке Не Хуайсан пытается поднять голову, но к горлу тут же подступает тошнота, а слезы начинают течь с новой силой лишь при одной мысли, что брат снова будет твердить о том, что она является его разочарованием. Внутри все сжимается, и она уже готова выслушать все, что брат думает о ней, однако никаких упреков или ругани не следует, а затем слышится скрип досок под его могучим телом, когда он подается чуть вперед, прижимая сестру к себе. — Я здесь Хуайсан. Здесь… — в голосе брата нет и намека на злость, совсем даже наоборот, голос его так мягок и ласков, что Не Хуайсан ощущает, как у нее начинает колоть в груди. Старший брат надёжной фигурой возвышается над ней, укрывая в своих объятиях от кошмарного наваждения. В порыве нежности она срывается с кровати, бросаясь к нему и едва ли не рыдая навзрыд. И ей всё равно, что это недостойное поведение наследницы клана Не и брату, мягко говоря, не нравятся, что она снова разводит сырость по пустякам. Но сейчас ей просто нужен был брат, самый родной и самый важный в этом мире для неё человек. Нет, не Глава клана Не, который, казалось, лишь одной своей внушительной фигурой и грубым звонким голосом вводил в страх мелких чинуш и врагов их Ордена. Ей нужен был Не Минцюэ. Её старший брат, который играл с ней, пропуская зачастую занятия, приносил ей персики, когда она болела, обещал защищать, когда отца не стало и они остались одни… — Хуайсан! — брат мягко приподнимает её лицо за подборок, стирая большим пальцем льющиеся нескончаемым потоком слезы, — все хорошо, А-Сан… — уже чуть мягче добавляет он, прижимая к своей груди растрепанную макушку. Всхлипы становятся тише, а ладони ещё судорожней сжимают темные ткани одеяния Главы Не. Образ Вэнь Чао, зверя, наблюдающего за её болью, в темноте растворяется и отступает, когда Не Минцзюэ удерживает её в плотном кольце своих рук, не давая окончательно упасть в темноту. Когда слезы высыхают, а она бессильно виснет на брате, Не Минцзюэ укладывает девушку обратно на подушки, что, кажется, стали мягче, да и шелк простыней не казался таким скользким. По правде говоря, это смущает—в последний раз брат делал подобное, когда ей было лет одиннадцать, но Хуайсан была совершенно не против воспользоваться подобной возможностью. На вопрос брата, отчего она так кричала, опускает глаза, не зная, что ответить. Брат сжимает её тонкие запястья почти до синяков, но не потому что хочет причинить боль. Он сходит с ума от беспокойства и раздражения, которое он едва сдерживает. Это заметно по его некогда заплетенным в аккуратные косицы, а теперь—полностью растрепанным волосам и глазам, что почти буквально горят красным огнем. Рассказать ему сейчас о том, что с ней произошло—и если это доведет брата до искажения Ци, то произошедшее будет её виной. Несколько месяцев назад, ещё до того как клан Цишань Вэнь перешел окончательно черту, Сичень предупреждал, что брата лучше не злить и стараться не волновать. Не Хуайсан хотела бы всё ему рассказать, но у неё нет ни малейшего желания видеть смерть брата, который, конечно же, окончательно взбесится из-за того, что произошло. Девушка неловко всхлипывает. Гематомы и синяки по-прежнему саднят, а голос Вэнь Чао, мерзкий и до отвращения слащавый, до сих пор стоит в ушах. Брату не надо знать, как она в самом буквальном смысле совсем недавно сдирала с себя кожу в купальне, не надо знать о боли, живущей внутри неё. — Кошмар,— Хуайсан кривит губы в грустной улыбке, стараясь удержать судорожный всхлип, —просто кошмар… Брат не верит, это видно по тому, как он, хмуря кустистые брови, строго воззаряется на сестру, но всё же не пытается расспрашивать. Не Хуайсан благодарит за это небеса—она просто не может признаться в этом брату, не может ему сказать, зная насколько он вспыльчив и скоро на расправу. Страшно представить, что тот может сотворить в гневе, но еще страшнее увидеть в глазах родного человека отвращение. Пусть она и смирилась с тем, что зачастую старейшины и некоторые адепты шепчутся между собой, называя её разочарованием, но она не сможет, не сможет выдержать, если взгляд старшего брата вдруг преисполнится полыхающей к ней ненавистью, если беспокойство его взгляде сменится на отвращение, не сможет жить, если самый близкий человек откажется от нее. Как опозорен будет орден Цинхэ Не, узнай кто-либо о том, что их госпожа по собственной слабости лишилась девственности. О ней и без того шла дурная слава: слабая и бесполезная, глупая и не интересующая ничем кроме вееров и траты клановых денег, дочь наложницы великого Главы Не. И брат, каким бы справедливым он не был, тоже скажет что она виновата. Ведь для многих она—всего лишь легкомысленная госпожа, привыкшая к роскоши и безделью. Скажи Хуайсан, что это была не её вина, ей никто бы не поверил. Слезы снова обжигают глаза, когда теплая, мозолистая ладонь смахивает их в утешающем жесте. Если бы можно было смахнуть всю эту боль так же в сторону. — Дагэ, — Не Хуайсан снова хватает его за руку, —останься здесь сегодня, пожалуйста! —Ты уже не такая мелкая, чтобы спать со мной…—брат тяжело вздыхает. При тусклом свете талисманов он и впрямь выглядит уставшим. Девушка неловко опускает глаза. Последнее, чего она хочет—это отбирать у брата те и без того мелкие крупицы свободного времени, что он имеет, и становится причиной его беспокойства. Но отпустить брата сейчас… Мысль о том, чтобы остаться наедине с собственным кошмаром и болью, сводящей с ума, кажется настоящей пыткой. — Только сегодня. Прошу! — Хуайсан поддается вперед, прижимаясь к могучей груди. Даже если это будет в последний раз, когда брату будет не противно обнимать её, она хотя бы сохранит эти крупицы тепла, этот знакомый запах каленого железа и комнатных благовоний. Она судорожно вздыхает, утыкаясь в тёмные полотна клановых одежд. От одной идеи снова остаться одной ей хочется плакать. Если брат сейчас уйдет… — Двигайся к стене. Спросить зачем это нужно, Хуайсан не успевает — Не Минцзюэ сам отодвигает её к стене, а затем ложится рядом. Кровать сестры мало подходит для столь массивного тела, доски едва ли не ходят ходуном, однако это лишь небольшие неприятности, которые он явно не против потерпеть. Одежды он, правда, не снимает. Младшая хорошо знает, что брат уйдет как только она уснет. Совсем скоро рассветет, и если ей позволено спать чуть дольше, поскольку ей требуется восстановить силы после тяжелых дней в воспитательном лагере, то вот Минцзюэ, к сожалению, не может позволить себе подобную роскошь. Но тем не менее, брат позволяет ей лечь ему под бок, а затем крепко обнимает, заставляя положить голову на его грудь. Клановые одежды на ощупь гораздо жестче, нежели подушка, но в объятиях брат так надежно и хорошо, что кажется, подобное неудобство не вызывает не малейшего недовольства. — Завтра пропустишь вечернюю тренировку—полетят в топку все твои драгоценные веера, — бурчит дагэ, на что Хуайсан утыкается в одеяло, пряча слабую улыбку. Большая ладонь медленно проходит по встрепанным волосам в мягком успокаивающем жесте, и Не Хуайсан беззастенчиво льнет к ней, наслаждаясь теплом. Как тогда, ещё в детстве, когда брат оставался рядом с ней по ночам и охранял её сны от ночных кошмаров. Девушка судорожно вздыхает, вжимаясь ещё крепче в грудь самого дорогого для нее человека. Этот кошмар ей придется пережить самой, и брат, каким бы сильным он не был, в этот раз не может её защитить. Звучит немного иронично. Не Мицнзюэ, её дагэ что мог легко завалить голыми руками огромного свирепого вепря и упокоить с десяток злых духов за раз сейчас бессилен что-либо сделать. Бессилен перед собственным демоном и горькими мыслями, что терзают её измученный разум изнутри. Рассказать обо всём брату… Эта мысль возникает все чаще и чаще. В конце-концов она прекрасно замечает, насколько сильно брат волнуется. Но… Не Хуайсан знает истории, когда девушек, совсем молодых, едва познавших вкус жизни, изгоняли из родного гнезда или запирали на долгие годы где-нибудь в потаенной комнате, порицая их как продажных женщин и отрицая их существование в собственной семье. Бедняжки чаще всего кончали жизнь самоубийством, не желая терпеть боль и унижение. Брат бы так не поступил. Он ни за что не стал бы так поступать, если бы узнал, что случилось… Слезы сами собой выступают на глазах, обжигая и без того покрасневшие веки. Репутация младшей госпожи Не говорила сама за себя: многие за спиной брата считают её очень ветренной и глуповатой девушкой, не способной не то что саблю—нож кухонный держать. Брат все никак не может смириться с тем, что из нее не вышло настоящей Не: он постоянно грозится выкинуть её веера и краски, заставляет читать нудные трактаты об обращении с оружием, в порыве гнева и во время приступов даже частенько называет её бесполезной дурой или отвешивает болезненные подзатыльники… Представить его реакцию на то, что его глупенькая, бедовая сестра в силу своей слабости не смогла оказать должного сопротивления Вэнь Чао и позволила себя взять… Позволила себя обесчестить, будучи наследницей клана, в котором верность и честь ставят превыше всего. Брат не простит ей подобного. — Эй, мелочь, —голос брата заставляет Не Хуайсан вздрогнуть. На секунду ей кажется, что брат сердится, что она разбудила его, однако теплая рука рассеяно ложится на её макушку попутно растрепывая и без того взъерошенные волосы, — спи давай, а то завтра на тренировке устрою тебе нагоняй! Спустя несколько минут брат прикрывает глаза, снова погружаясь в сон. Не Хуайсан прижатая к его груди украдкой вытирает набегающие на глаза горячие слезы. Брату не стоит знать о том, что случилось с ней. Лучше молчать, чем увидеть однажды, как нежность в родных сердцу глазах сменится равнодушием. Лучше утопать в темноте одной, нежели утянуть за собой брата и заставлять его проживать дни с осознанием, что его сестра опозорила весь Цинхэ Не своим распутством. Однажды ей придется рассказать, но где-то в глубине души Хуайсан надеется, что этот момент наступит как можно позже. Хотя бы потому, что зная, каково терять дорогих сердцу людей, она не готова лишиться последнего, самого дорогого для нее человека. Утомленная размышлениями и убаюканная приятным теплом в сильных руках брата, Не Хуайсан постепенно засыпает. Все, на что она может надеяться, —это что со временем ей станет легче. *** Легче не становится. Не Минцзюэ раздраженно откидывает очередное прошение одного из старейшин. Несчастная бумага мнется с неприятным хрустом, а Глава раздраженно потирает ноющие виски. Делам будто бы нет конца и края, а ведь сегодня ещё надо выслушать кланового казначея, проверить работу оружейников и кузнецов, выслушать несколько просителей—на севере снова начала бушевать нежить… На пергамент поверх подписи падает с кончика кисточки уродливая клякса. Снова и снова глава Не думает о сестре, которая, кажется, становится всё меньше похожа на прежнюю саму себя. Нет, он привык, что сестра может на ровном месте найти себе проблемы, но что-то ему подсказывало, что сейчас дело далеко не в очередной мертвой птичке или других девичьих глупостях. Днём сестра почти не ведет себя подозрительно... Ключевое слово почти, хотя бы потому что наблюдая все эти несколько дней за сестрой, Не Минцзюэ ловит себя на мысли, что за этим странным поведением стоит нечто большее, чем просто каприз или же страх. Первым "звонком" для Не Минцзюэ становится потеря аппетита Хуайсан. Отсутствие какого-либо желания есть, он долгое время списывал на стресс, на тот страх, что пережила его сестра, вот только... Глава Не не сдерживает горького смешка. Даже самая любимая сладость, свежие чжимацю, которые Не Минцзюэ специально вчера принес с торговых рядов пролежали практически нетронутые, пока меймей просто не скормила их живущим в её саду ласточкам. По правде говоря, когда сестра отказалась от них, Не Минцзюэ всерьез испугался, что его сестра больна. Лекаря правда звать он не стал, посчитал это небольшой мелочью. Что же до обещанных сестре тренировок. Не Минцзюэ сейчас просто старается не вспоминать, как скованно и тяжело меймей пыталась повторить самое простейшее движение. Конечно верить сестре в подобном деле было всегда чревато, все же Не Хуайсан ненавидела подобные тренировки и всегда при удобном случае старалась их пропустить, вот только... Наблюдая за ней создавалось впечатление, что ей было больно не то что держать оружие, даже ходить, каждое движение казалось таким скованным и вымученным, что старший Не просто не выдержал и отпустил сестру предварительно прочитав лекцию за пренебрежительное отношение к здоровью. Но пожалуй, что сильнее всего пугает его далеко не это. Если изменение вкусов и отсутствие какого - либо интереса к тренировкам (на которых сестра всегда любила притворяться больной), можно было бы хоть как-то с натяжкой объяснить, то страх сестры перед другими адептами был ему не понятен. Не Минцзюэ прекрасно видел как Не Хуайсан старается избегать адептов противоположного пола, причём не только касаний, но и простого присутствия. Даже если они были случайными. В такие моменты зелёные глаза сестры отражали чистый, почти животный ужас, тут же сменяющийся дымкой безразличия. Она едва терпит, когда к ней прикасаются, прячет руки в рукава, дергается и вздрагивает, словно пойманный за уши крольчонок. Бумаги слетают со стола, подхваченные прохладным порывом горного ветра. «Что же с тобой случилось?» Не Минцзюэ поворачивает голову в сторону приоткрытого окна. С одной стороны, переживать вряд ли стоит, вероятно, мэймэй просто надо прийти в себя и позабыть те ужасы, что случились с ней на обучении в Ордене Солнца. Но с другой… Сестра действительно очень резко начала меняться после приезда, и это, откровенно говоря, его пугает. И ведь дело не столько в взаимоотношениях между ней и адептами, наглеца, что посмел бы хотя бы раз сказать что-то оскорбительное его милой меймей он бы как минимум публично выпорол перед всеми учениками. Но Не Хуайсан родилась в ордене Цинхэ Не, где всю её недолгую жизнь, её окружали молодые адепты и ученики. Меймей всегда почитала их как названных братьев и Не Минцзюэ как никто другой знает легкий, дружелюбный нрав сестры, которая до сих пор остаётся единственной девушкой, которую мужчина в принципе хоть как-то терпел рядом с собой. Женится глава Не не планировал, а терпеть высокородную, до вычурности изящную дуру, только ради воспроизводства наследника ему совершенно не хотелось. Ему хватает и Не Хуайсан с её причудами. Взгляд мужчины невольно устремляется в окно, за которым видны серые силуэты тренирующихся под руководством Не Цзинхуэя учеников. Адепты, что ездили с его сестрой, рассказывают ничтожно мало о том, что происходило в воспитательном лагере Цишань Вэнь: все сводилось к тому, что условия там, где держали адептов, были, мягко говоря, скотскими, и то, что Вэнь Чао, почувствовав власть, едва не привёл их всех навстречу собственной гибели. Всё это было не новостью, и лишь усугубило раздражение и подтвердило догадки о приближающейся войне. Их клана пока еще не коснулась гроза и стоит радоваться хотя бы тому, что большинство адептов вернулись целыми и невредимыми. Краем глаза он замечает на краю площадки сестру, что неловко перебирая в руках веер и разговаривает с одним из старших учеников. Из рассказов адептов, что присматривают за его сестрой, Хуайсан почти не появляется в это время за пределами своих покоев, почти все время проводя одна. В закрытых серых одеждах она больше похожа на юного ученика, нежели на госпожу Ордена. Ветер треплет полы ханьфу, беспорядочно растрепывая и без того неряшливо заплетенные тоненькие косы. Так непривычно и отчего-то тяжело видеть её такой. Юноша улыбается, а затем, когда сестра расправляет веер, очевидно, хвастаясь рисунком, он приобнимает его сестру за плечи. Легкий незамысловатый жест. Не Хуайсан всегда была очень тактильной, младшие ученики любили её и ей всегда льстило подобное внимание. Но сейчас, к изумлению брата и адепта, та шугается от его руки будто от удара. Первородный страх в мгновенно покрасневших от слез родных зеленых глазах будто лезвием тупого ножа проходится по сердцу Минцзю. Кисточка с громким треском безжалостным ломается в могучих руках. Одним лишь небожителям известно, какими усилиями он смог сдержаться и не вылететь во двор, дабы преподать незадачливому юнцу урок. Благо, пока ученик, бледный, словно одежды Безликого Бая, бормочет, судя по его выражению лица, извинения, меймей успевает ускользнуть из поля зрения Не Минцзюэ. Отвернувшись в раздражении от окна, мужчина ожесточенно потер виски. Все чаще и чаще он ловит себя на мысли: что-то изменилось в сестре. В такие минуты поддавался размышлениям: не позволил ли какой-нибудь дерзкий юнец себе вольности по отношению к его сестре. Эта мысль преступна, да и, честно говоря, отвратительна. Орден—это семья, и как глава, он должен безоговорочно доверять адептам. Тем более никто из приближенных учеников, несмотря на достаточно приятельские отношения с молодой госпожой, не смеет вести себя с ней неподобающе, да и мэймэй никогда не стала бы молчать о подобном. Вот только Не Хуайсан продолжает молчать, медленно угасая на его глазах, словно первоцвет под жаркими лучами летнего солнца. На вопросы брата она неизменно отвечает вымученной улыбкой и заученными фразами, которые не вызывают ничего, кроме раздражения и тихой, бессильной злости. В такие минуты Не Минцзюэ хочется схватить сестру за плечи и как следует встряхнуть, заставить прекратить эту глупую игру... Это притворство прекращается ночью, когда сестре становится хуже. Каждую ночь на протяжении всего этого времени Не Хуайсан еженощно сходила с ума, находясь в плену кошмаров. Слуги, что ухаживают за молодой госпожой, лишь жалостливо покачивают головами—меймей не помогают ни отвары, ни водные процедуры. Те несколько человек, которые более всего приближены сестре говорят, что слышат, как младшая госпожа надрывно и горько плачет, а, просыпаясь после кошмаров, ходит по комнате, словно неприкаянная душа. Рассказывают, что меймей почти всегда отказывается от еды, какой бы сладкой и любимой та для неё не была, что в течение дня просит её не беспокоить, почти не покидает свои комнаты, изредка вечером прогуливаясь в садах, раскинутых возле резиденции Нечистой Юдоли. И будь его воля, Не Минцзюэ давно бы уже припер сестру к стенке и потребовал объяснения подобного поведения. Сколько раз за эти дни он грозился позвать к сестре лекаря, сколько раз он заставлял меймей приходить к нему в кабинет и отчитывал её за подобные глупости… Но всё это было бесполезно. Отпускал он сестру практически сразу, каждый раз напоминая, что совершенно не собирается с ней нянчится. Младшая послушно кивала, изображала самое что ни есть невинное лицо, слабо улыбалась, обещая исправиться… Вот только смотря на бледное и несчастное личико сестры, сокрытое лишь тонкой тканью веера, Глава ордена Не ловит себя на мысли, что он упускает какую-то крайне важную деталь. И дело тут не столько в отвратительных синяках, которые он увидел в ту ночь на руках своей меймей, сколько в надломленном голосе, который он слышит, в слегка дрожащих будто бы от холода плечах, когда меймей разговаривает с ним… Что он сделал такого, что меймей боится его? К слову, за этот день Не Хуайсан больше не появляется на арене тренировок.