Отвращение

Ближе к вечеру он просит сестру прийти к нему в покои - будет легче, если она будет на виду только у него, чем её странное поведение будет пугать обеспокоенных учеников. Просит принести чай и немного фруктов - Хуайсан никогда от них не отказывалась, и, если она опять вздумает проголодать почти весь день, как это было вчера, то он проследит, чтобы хотя бы это она точно съела. Не с её слабым ядром практиковать инедию. Ждать приходится недолго. Тихие шаги, заглушаемые лёгким шелестом домашней серой мантии, и робкий стук в дверь оповещают о её появлении. Получив положительный ответ, сестра заходит в кабинет. Неизменный веер в её руках наполовину скрывает лицо за пёстрой тканью, но Не Минцзюэ не может не отметить слегка подрагивающие будто бы от холода плечи и покрасневшие от недосыпа глаза. Младшая почтительно склоняет голову перед ним, каждое её движение скованно, будто бы дается с трудом. Не Минцзюэ раздраженно стискивает сильными пальцами столь неудачно попавшееся письмо, едва не сминая его в кулак. Неужели сестра считает, что он слеп, что не видит её состояния? Часть его хотела бы сейчас отправить Не Хуайсан обратно в постель и все же прислать лекаря (от чьего визита сестра едва ли не со слезами на глазах отказывалась), но ему хочется знать что же происходит с его сестрой. — Ты хотел видеть меня, дагэ? — Хуайсан все же решается робко поднять глаза, и Не Минцзюэ тяжело вздыхает, пытаясь сдержать раздражение. Он действительно ненавидел, когда сестра начинала мямлить и кусать губы. — Что-то произошло? — Полагаю, тебе требуется освежить свои знания — Не Минцзюэ протягивает том и еле сдерживается от насмешливого фырканья, глядя, как личико сестры едва заметно морщится при виде знакомой надписи на переплёте — Изучай. Завтра с утра спрошу! — Дагэ…— обижено протягивает та, поднимая глаза на брата. Не Минцзюэ еле сдерживается чтобы фыркнуть—у него давно уже выработался иммунитет на подобные выходки. Это могло бы сработать на Сичене, который никогда не отказывал его сестре и всячески баловал её подарками (даже когда Не Минцзюэ просил его этого не делать), на Не Цзинхуэйе, который души не чаял в младшей госпоже и часто исполнял её капризы (большинство пойманных птиц она словила вместе с ним), но не на Не Минцзюэ, который ещё с самого детства знает, что за очаровательной внешностью Хуайсан скрывается нечто большее, чем просто ленивая госпожа, одетая в аляповатые шелковые тряпки. А оттого сейчас, глядя на поджавшую в недовольстве губы сестру, что с откровенной неприязнью посматривает на книгу, ему впервые за долгое время хочется подшутить над сестрой. Протянув руку он треплет сестру по волосам, чем вызывает писк с её стороны, когда неаккуратные пальцы задевают закрепленными заколками косички. — Вздумаешь туда свои похабные стишки засунуть—ноги переломаю! — полушутливо произносит Не Минцзюэ и слегка подтолкнув сестру в сторону кровати снова утыкается в пожелтевшие от времени страницы бухгалтерской книги. Последний год выдался не слишком урожайным, и засушливое лето только усугубило ситуацию: несколько вассальных орденов уже присылали письма о нехватке продовольствия вызванном редкими дождями на рисовых полях. Увлекшийся подсчетами, он почти не замечает того, что находится не один. Меймей никогда не мешала ему работать, даже наоборот, в какой-то мере её тихая возня с кисточками или книжкой немного скрашивает зависшую в его комнате тишину. Правда чем тусклее становятся талисманы над её кроватью, тем реже звучит шелест страниц. В конце концов он замечает, что Не Хуайсан все ниже склоняет голову в сторону подушки и все чаще подносит книгу чуть ни к самому лицу, пытаясь разглядеть иероглифы. Несколько минут он наблюдает, как сестра борется со сном, но, очевидно, бессонные от кошмаров ночи и общее далеко не лучшее состояние здоровья не позволяют ей долго сопротивляться. Когда он спустя некоторые время отрывает глаза от исписанной почти наполовину бухгалтерской книги, то видит, что Не Хуайсан действительно спит. Все, что ему остаётся, —это укутать младшую покрывалом и подкинуть в жаровню несколько щепок, убедившись, что она не замерзнет. По-хорошему, конечно, следовало бы отнести её в покои, но глядя на синяки под её глазами и болезненно осунувшееся лицо Не Минцзюэ просто не решается тревожить её сон. Когда Хуайсан была младше именно старший брат чаще всего укладывал её спать: успокаивал, если снились кошмары, рассказывал на ночь истории, приносил подарки и негромко смеялся, когда сестра неловко обнимала его своими крохотными ручонками. Не Хуайсан не разделяла его увлечения, предпочитая ночной охоте и сабле, веера и краски, но Не Минцзюэ очень любил и всячески баловал свою меймей к неудовольствию их отца, что смотрел на неё как на пустое место… Теперь же все это сокрылось за тысячами забот, осталось только тепло от подобных осколков памяти и… —Дагэ! Тихий вскрик заставляет его поднять голову, аккуратная подпись на очередной важной бумажке скрывается под уродливым пятном чернил, а сердце невольно сжимается, настолько жалобно и горько звучит голос Не Хуайсан. От неловких движений пузырек чернил слетает на пол, разбиваясь и стекая черной уродливой лужей, но это последнее, на что Не Минцзюэ обратил бы внимание в этой ситуации. Все его существо сейчас было приковано к дрожащему под тонким покрывалом тельцу, судорожно бьющемуся в неведомом кошмаре. —Хуайсан! — он опускается рядом, придерживая сестру за плечи. Одежды сестры, мокрые от слез и пота, неприятно липнут к коже, волосы спутаны, а лицо выражает первородный страх, заставляющий её дрожать. Не Минцзюэ слегка тормошит сестру за плечи, —А-Сан, проснись! — Пожалуйста, помоги мне…— её голосок срывается на отчаянную мольбу, а слезы текут по щекам. Лицо сестры кривится будто от невыносимой боли, а руки дрожат и тянутся, словно пытаются схватить воздух. Все тело сестры содрогается будто в лихорадочном ознобе, а дыхание становится тяжелым и рваным, словно ей не хватало воздуха. Сдернув с сестры взмокшую ткань, Не Минцзюэ бегло оглядывает сестру, прикасается ладонью к белому лбу, проверяя, нет ли жара. Он зовет меймей, в надежде, что та, услышав его голос, прекратить бесконечные метания, но Хуайсан, едва он пытается снова прикоснуться к ней, сбрасывает его руки. Он пытается обхватить меймей за плечи, но сестра вырывается и царапается, извиваясь, словно взбешённая кошка. Она кричит словно в агонии, дёргается, всхлипывает, будто каждое прикосновение причиняет ей неимоверную боль. — А-Сан…— Не Минцзюэ проводит по горящим щекам, стирая слезы, когда сестра наконец выбивается из сил. Она всхлипывает, пытается выбраться из удерживающих её рук, но достаточно быстро затихает, сворачиваясь клубком под взмокшими от пота и слез тонкими покрывалами и поджимая к себе ноги. Дыхание сестры рваное и тяжелое, словно она задыхается, и её всю по-прежнему трясет. На секунду у Не Минцзюэ мелькает мысль о том, что куда целесообразнее было бы позвать лекаря, но… Вряд ли это поможет сестре сейчас, когда любое прикосновение не вызывает у неё чуть ли не истерику. От чего это так, Не Минцзюэ обязательно спросит у сестры, но сейчас все, что он может—это оставаться рядом, стараясь пробудить её от кошмара. — Спаси… Дагэ! Дагэ! — Не Хуайсан кричит настолько жалобно и отчаянно, что перед глазами у Не Минцзюэ выступает багряная пелена. Бася лязгает в ножнах, чувствуя его ярость и желание во что бы то ни стало защитить сестру. Сабля напевает негромко и сладко, и чем сильнее звучит её голос, тем крепче ладонь, гладившая меймей по голове, сжимается в кулак. Лишь мгновение, и громкий хлопок отрезвляет мужчину. Бася напевает чуть тише, хоть и отголоски её гнева он все ещё слышит. Смятение, вызванное гневом, сменяется ужасом, когда смотрит сначала на багровеющий след на щеке меймей, а затем на свою ладонь, что всё ещё дрожит от пожирающего его душу ярости. Именно это и пробуждает Не Хуайсан. Когда Минцзюэ, пожираемый отвращением к самому себе за то, что посмел ударить беззащитную сестру, пытается подняться и уйти, меймей всхлипывает и резко распахивает глаза. На её лице отражается первородный страх, она дрожит как в лихорадочном припадке, а слезы текут по её щекам, оставляя мокрые следы на тонких нижних одеждах. От подобного зрелища у старшего Не щемит сердце. Никогда ему ещё не приходилось видеть меймей в таком состоянии. А затем он видит глаза сестры, заплаканные и покрасневшие, что смотрят на него столь безумно и столь болезненно, что Не Минцзюэ не выдерживает. Несмотря на причиненную боль, он не может оставить меймей сейчас. — А-Сан, — стараясь, чтобы это звучало насколько это ласково, насколько это вообще возможно, произносит он. Может, он и не знает, через что прошла его меймей, но сейчас он хочет взять эту боль себе, сколь бы тяжело и страшно не было. Сестра вздрагивает, словно натянутая тетива, но в её глазах мелькает узнавание. Секунда, и сестра сама бросается в его объятия, утыкаясь ему в грудь. Маленькая, что же с тобой случилось? — А-Сан, я здесь…— он прижимает её, заключая в бережное кольцо сильных, чуть подрагивающих от едва сдерживаемого гнева рук. Медленно поглаживая сестру по спине и растрепанным, взмокшим от пота волосам, он чувствует, как горячо и сильно колотится в её грудной клетке сердце и как отчаянно цепко меймей цепляется за его верхние одежды, словно желая спрятаться. — Дагэ, —тоненько и сдавленно пищит сестра, и сердце Не Минцзюэ невольно пропускает удар. Это был не каприз, в голосе была слышна самая настоящая мольба. Мгновение, и она застывает в его объятиях, подрагивая словно раненая птичка и сжимая тонкими пальцами тёмные ткани ханьфу. Хрупкая, до невозможности хрупкая, она не представляла, насколько его сердце сейчас обливается кровью. Это не те слезы, которые она проливала бы из-за очередного дурацкого веера или мертвой канарейки, нет. Это было отчаяние в чистом виде. Что же они с тобой сделали? Отвратительно. Он, Глава Ордена Цинхэ Не, сильнейший заклинатель своего поколения, ощущает, как его затапливает собственное бессилие. Он не умел утешать. Всегда терялся, когда сестра расстраивалась или начинала плакать, не знал, что следует сказать, чтобы не задеть её. И это неимоверно злило его. Не Минцзюэ уже был готов позвать лекаря и напомнить сестре, что наследнице ордена Не должно быть стыдно за разведенную сырость, но слова сами застывают во рту. Вместо этого мужчина осторожно присаживается на край кровати Хуайсан и, обняв, мягко и осторожно поглаживает её по спине. Еще в детстве, когда сестру наказывали учителя за плохое поведение, он успокаивал её подобным способом. Пусть и не сразу, но это помогает. Всхлипы становятся тише, а сама Хуайсан медленно прикрывает покраснение глаза, успокаиваясь под нехитрой лаской. — Успокоилась? — Не Минцзюэ мягко отстраняет сестру от себя и, строго взглянув на зареванное и покрасневшее лицо, тяжело вздыхает, —а теперь я тебя внимательно слушаю. — Дагэ… — Я уже как лет двадцать, если не больше, твой «дагэ», а потому и спрашиваю, что произошло? Молчание. — А-Сан. —на секунду лицо мужчины едва заметно темнеет из-за с трудом сдерживаемого гнева, — Я хочу знать! — Все… —Не Хуайсан нервно сглатывает, её плечи по-прежнему трясутся будто в ознобе. — Э… Это кошмар! Просто кошмар — Не лги мне! — Минцзюэ неимоверным усилием заставляет взять себя в руки. Сейчас нельзя давать волю гневу.— Ты принимаешь меня за дурака?! Твое состояние ухудшается с каждым днем, а ты ведешь себя так, словно тебя это и не заботит! Ты выглядишь едва ли лучше мертвеца, практически ничего не ешь, да ещё и глаза постоянно на мокром месте. Потому я спрашиваю ещё раз. Что. Произошло? — Ты откажешься от меня, если узнаешь, — неподдельная грусть звучит в её словах, а искусанные почти в мясо губы снова начинают дрожать. Птичка. Раненая птичка, что ощущает неминуемую смерть, —вот какой он видел сейчас свою сестру. Мгновение, и брат даёт ей подзатыльник. Несильно, хотя, учитывая всю титаническую силу старшего Не, голову всё же обжигает болью, но это быстро проходит, когда брат привлекает её к груди, прижимая к себе словно самое дорогое сокровище. — Никогда не говори подобных вещей! — тихо рычит Не Минцзюэ, но, видя, что сестра того гляди расплачется, спешит взять себя в руки, — Я не посмел бы, А-Сан. Несколько секунд они сидели на краю кровати в тишине, прерываемой лишь негромкими всхлипами. Конечно, у Главы Цинхэ Не остаётся желание встряхнуть сестру и наконец спросить, почему она устроила истерику, но у него просто не поворачивается язык говорить что-то сестре в подобном состоянии, а потому он терпеливо ждет, пока Не Хуайсан перестанет за него судорожно цепляться, и лишь когда хватка ослабевает, он мягко поднимает её лицо за подбородок. — Я твой старший брат, А-Сан. А теперь ещё раз. Скажи мне, что с тобой сделали? Молчание давит, а сестра виновато опускает глаза. Горячие капельки все ещё поблескивают на слипшихся из-за истерики ресницах. — Я…я просто не знала, как сказать, что меня… меня… Я не хотела, меня за...заставили —её голосок дрожит и она тихо бормочет сквозь слезы. — Это моя вина! Жалобный вскрик обрывается, лицо сестры застывает словно у восковой куклы. Её трясет как в лихорадке. Несколько раз она пытается открыть рот, чтобы что-то сказать, но все что она может судорожно глотать воздух, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. — Хуайсан... Не бойся А-Сан. Просто скажи. — Говори! — крохи самообладания медленно пропадают. Он ненавидит причинять боль своей сестре, но гнев вновь берет верх — Скажи мне! Скажи, кто причинил тебе боль? — Я не хотела.... Он взял меня, я ничего не могла сделать! Он говорил что ты у...умрешь... — Полные боли глаза, голос срывающийся едва ли не на крик исходящий из преисполненной агонии груди. — я не смогла… Б…брат прости, я… Громкий рык прерывает её оправдания, и на секунду Хуайсан прикрывает глаза при мысли о том, что дагэ в гневе запросто может начать крушить ее покои, однако Не Минцзюэ рывком поднимается с её кровати, рыча на перепуганных стражей, чтобы те позвали лекаря. В его глазах полыхает кровавое марево, и Не Хуайсан, перепуганная его гневом и страхом, что у брата снова случится приступ искажения ци, все еще рыдая, цепляется в его руку почти повиснув на нём. — Дагэ, я… Но он ничего не слышит. Полы длинных клановых одежд резко хлопают, когда разъяренный глава вылетает в коридор под изумленные взгляды адептов. Впрочем, чему же тут можно удивляться. Ну когда Не Минцзюэ вообще выходил из покоев своей слабой сестры довольным? Словно вихрь, он пронесся по полутемным коридорам, пытаясь успокоиться. Несчастные ученики и слуги, зная о вспыльчивой натуре своего главы, стараются как можно быстрее слиться со стенами, дабы не попасть под горячую руку. И тем лучше для них—его ярости хватило бы на то, чтобы не оставить от родового поместья камень на камне. «Ублюдки!» — взбешенно рычит Бася, и Минцзюэ вторит ей, ощущая, как в собственных жилах вскипает кровь. Несчастный манекен разбивается под твердым ударом сабли. Щепки летят в лицо, но он их словно и не замечает, разрубая с яростным рычанием следующий. Сабля безжалостно кромсает деревянную поверхность, оставляя гору опилок и щепок, годных разве что на растопки. Где-то позади перепуганные ученики спешат покинуть тренировочную площадку, совершенно не желая наблюдать, как беснуется их глава. И это не было трусостью—попытаться остановить его в этот момент означало бы подписать себе смертный приговор—Не Минцзюэ раскидает их словно кутят, приложив хорошенько саблей по горлу. Он не был так зол, когда Ланлин Цзинь разорвали весьма выгодную сделку, не был зол, даже когда адепты упустили столь желанную им на ночной охоте добычу. Единственным подобным случаем была смерть отца, когда он едва не разнес собственные покои, но даже тогда он не чувствовал такой всепоглощающей злобы, как сейчас. Над его меймей надругались. Его маленькую, хрупкую сестрёнку изнасиловали, и сейчас она плачет от собственного позора и возможного презрения с его стороны. Бася напевает, звеня отточенным лезвием в лучах неяркого весеннего солнца, и опускается лишь тогда, когда глава окончательно выдыхается. Медленно оседая на землю и тяжело дыша, старший Не опирается на саблю. Запыленный и растрепанный, сейчас он скорее напоминает демона, нежели человека. Перед глазами все еще стоит беззащитное, заплаканное лицо сестры стыдливо скрывающей бегущие по щекам слезы. «Я обещал защищать тебя.» Пустой взгляд из-под длинных ресниц, мокрые от невыплаканных слез глаза, губы, кривящиеся от одной только мысли о том, сколько осуждений пойдет об ордене Цинхэ Не. «Ты не виновата, А-Сан.» Отвратительно багровеющие на её шее следы пальцев и изломанные ногти. Искусанные в кровь губы, скрытые тонкой тканью бледно-серебряного веера. «Я не уберёг тебя.» Не уберёг, не успел спасти, был слишком далеко, когда самый близкий человек, его любимая меймей попала в беду. Руки сами собой сжимаются в кулаки. Орден Вэнь уже перешёл все границы, зыбкое перемирие давно закончилось. Мерзавец ответит, ответ за каждую пролитую слезинку сестры, за каждую бессонную ночь. Ответит собственной кровью, моля о смерти и вспоминая, как покусился на самое дорогое, что было у главы клана Не. Ярость истощает быстро, и, как только песнь сабли, готовой в любой момент пуститься в свою кровавую пляску, затихает, Минцзюэ, чуть пошатываясь, покидает тренировочную площадку, стараясь не смотреть на перепуганных вусмерть учеников и на сотни щепок, лежащих сейчас мертвым грузом на каменных плитах. Перед глазами все ещё стоит пелена слез, а сердце, словно бешеное, колотится в груди. Идя по коридору, он с тяжелым сердцем проходит мимо комнаты меймей, не желая даже и думать, что за мысли возникли у Не Хуайсан, когда она стала невольной свидетельницей его гнева. На лестнице он сталкивается лицом к лицу с лекарем, и, если судить по его потерянному виду, хороших вестей ждать не стоит. Этот худощавый, жилистый старик является семейным лекарем Ордена Не и, несмотря на солидный возраст, продолжает оставаться при дворе, следя за здоровьем господ. Вот и сейчас Не Лянь, кажется, не одним мускулом не дрогнул, кланяясь разъяренному Главе, которого он знал, ещё когда тот ходил под стол. — Что ты узнал? — с нескрываемым раздражением рычит Не Минцзюэ. Ярость слегка утихает, но теперь, смотря в лицо старику, что хмурит и без того сморщенное, словно сушеное яблоко, лицо. Не Лянь молчит и отводит глаза, что злит ещё больше. — Говори же! — едва сдерживаясь, снова произносит мужчина, и Бася согласно звякает в стальных ножнах. Поколебавшись пару секунд, лекарь, прекрасно осознавая, что играет с огнём, наконец решается заговорить. — Прошу прощения, Глава Клана. Вторая молодая госпожа…—старик слегка запинается, —я хотел осмотреть её на наличие повреждений после того, что произошло с ней, но… Она не подпускает никого к себе. —Что?! — Не Минцзюэ чувствует, как снова теряет контроль. Сабля снова поет, подкрепляя гнев, и лекарь, трясущийся от вздрогнувшей в ножнах Баси, бледнеет словно мел. — Госпожа… Она никого не подпускает. Глава, вам не стоит…— бормочет в страхе старец, отступая назад. На секунду ему кажется, что острие сабли вот-вот войдёт ему в грудь, но Минцзюэ твёрдым и быстрым шагом направляется в покои сестры. — Глава, пожалуйста, успокойтесь! — целитель спешит догнать его, задыхаясь от бега. Он не хочет думать о том, что может в гневе сотворить Чифен-Цзюнь с младшей госпожой. — Я буду спокоен, как только окажусь рядом с сестрой! — Вам самому нужно успокоиться! — громко выкрикивает тот, делая последнюю попытку воззвать к его благоразумию — Своим криком вы только усугубите ситуацию! Не будь этот человек лучшим лекарем, глава ордена Не уже давно своей собственной саблей сделала бы из него решето. Однако Минцзюэ никогда не убивает невинных, и, пускай гнев Баси тяжело сдерживать, он послушно принимает из рук целителя успокаивающий отвар. По правде говоря, это не помогает, а желание убить всех, кто хоть как-то имел к произошедшему отношение возрастает в геометрической прогрессии. Глава Не глубоко вздыхает и бьёт кулаком в стену: перед глазами все ещё стоит яростное алое марево. Где были другие ученики? Где адепты были, которых он посылал вместе с ней? Разве он не давал им наказа присматривать за сестрой. Почему, в конце концов ему никто не сказал, что произошло?! Хотелось кричать, а ещё сильнее — рубить головы. Хотелось прямо сейчас сорвать тупую башку Вэнь Чао и кинуть ее к ногам главы Ордена Вэнь. Эти мысли, подкрепляемые гневом сабли, ведут его к сестре, но мгновенно растворяются, когда бумажная дверь кабинета едва не слетает с петель под его тяжелой рукой. Злость испаряется, лишь только стоит ему взглянуть в зелёные, некогда сияющие озорными огоньками, а сейчас переполненные болью глаза напротив. Глава ордена Не делает несколько глубоких вздохов. Бася все еще рычит, требуя крови ублюдков Вэней, она готова убить любого, кто хоть как-то смеет тронуть самое дорогое, что есть у её хозяина. Не Минцзюэ проводит по эфесу клинка, чуть успокаивая— у его сабли ещё будет время испить крови эти псов. Но прежде надо успокоить сестру. Вэнь Чао еще получит своё, но сейчас он должен быть рядом с ней. Бася снова вздрагивает в ножнах. Она чувствует его ярость, поглощающую и сжигающую изнутри. К сожалению, Не Минцзюэ, как ни горько было осознавать, проигрывал своей сестре в красноречии и не всегда мог найти нужные слова, предпочитая говорить напрямую. И вот, сейчас он стоит на пороге, не зная, что сказать сестре, сжавшейся плотным комочком у стены. Испуганная и заплаканная, она застывает в изумлении, когда Не Минцзюэ падает перед ней на колени, будучи не в силах произнести и слова. Он не чувствует холода камней, не слышит просящего прощения голоска сестры, не обращает внимания на мольбы в голосе просящей его подняться Хуайсан. В один момент он просто хватает сестру за руки и, опустив голову, прижимает их к своей груди. «Глупенькая, разве я бы смог отказаться от тебя?» — грустно усмехается Не Минцзюэ про себя, стараясь не сжимать сестру слишком сильно. К счастью, к его прикосновениям А-Сан, похоже, терпима, хоть и слегка вздрагивает, когда он касается кончиками пальцев выделяющихся на её бледной кожи шее, отвратительных, словно от удушения, следов. Стыдливый румянец на её щеках сменяется болезненной бледностью, она все ещё боится, а от того в родных зеленых, словно драгоценный нефрит, глазах вместе с горечью и страхом он видит отголоски хрупкой надежды, видит болезненную нежность, которая обращена непосредственно к нему. — Дагэ…— всхлипывает меймей, когда мужчина поднимается с пола. Он осторожно кладет руку под колени Хуайсан и аккуратным движением поднимает её, усаживая себе на колени и надежно прижимая к своей груди. Сначала он сомневается, не причинил ли он подобным действием сестре лишней боли, но вскоре младшая Не начинает успокаиваться, продолжая лишь тихонько всхлипывать, и сама послушно приникает к нему. Утыкаясь лицом в темные, заплетенные в изящные косички волосы, Не Минцзюэ, с трудом сдерживая гнев, утешает сестру, медленно оглаживая её по голове. — А-Сан, в этом нет твоей вины.— голос непоколебимого Чифен-цзюня вздрагивает, когда Хуайсан наконец поднимает глаза на брата, все ещё цепляясь за его одежды словно воробей за былинку — Теперь все хорошо, больно больше не будет. Здесь есть я, твой дагэ, который никогда не оставит тебя. Не в силах больше сдерживаться, Не Минцзюэ мягко отводит от её миловидного зареванного лица слипшиеся локоны, осторожно и нежно целуя сестру в лоб. Это не слишком правильно, усы наверняка царапают бледную кожу, но его меймей нуждается в утешении. — Ты дома, А-Сан. Ты дома, и никто не посмеет тебя больше обидеть. Я… «Обещаю» — чуть не сорвалось с языка. Уже пообещал один раз, сейчас пожинает плоды. А все его гордыня, его желание уберечь Орден от эфемерной угрозы. Платой за все это стали страдания его сестры. Не Минцзюэ судорожно вздыхает, когда теплая ладонь сестры проходит по его щеке, стирая мокрую дорожку. —Дагэ, — тихо выдыхает Хуайсан, и сухие губы вздрагивают в легкой улыбке, — ты не должен брать подобную ответственность. Не Минцзюэ лишь качает головой. Не нести ответственность? Безусловно, вина лежит на ублюдке Вэнь Чао, но кто, если не он, позволил подобному случиться? Кто, если не он, отдал собственную сестру в этот лагерь, в этот рассадник змей? Он рассчитывал отвести нападение, выиграть время для их ордена, а по итогу сейчас пожинает плоды своей беспечности. —Ты не виноват в этом, — произносит сестра чуть тише, — Ты сделал все, что мог, ты… не смог бы мне помочь. Дагэ…— Хуайсан снова зовет его, но Не Минцзюэ просто не может снова поднять глаза на меймей. Как ему смотреть после этого в глаза предков? Как ему смотреть в глаза его меймей, после того как он нарушил собственную клятву? От самобичевания Главу Не отвлекает лекарь, что смущенно мнется в дверях, удерживая в руках сумку с позвякивающими склянками. Будь это что-то иное, он бы скорее всего выпроводил этого человека обратно, вот только сейчас его сестра действительно нуждается в помощи как бы та не отрицала. Самому Не Минцзюэ тоже не хотелось бы подвергать сестру подобному унижению, но он сомневается, что синяки на шее и руках были единственными повреждениями. Не Минцзюэ сам помогает сестре раздеться до нижних одежд с ее немого согласия. Лучше пусть прикасаться будет он, чем чужой человек. «Да и что я там не видел»—фыркает он про себя, стараясь не думать, о том какой страх сейчас испытывает меймей. Мужчина ощущает, как дрожит тельце сестры, как затравленно и тяжело она начинает дышать, когда он нечаянно прикасается к следам оставшимся на руках и спине. —Не бойся, —произносит одними губами, попутно кивая стоящему в дверях лекарю, чтобы тот приступал к работе. При попытке выставить его Не Минцзюэ рычит, что останется с сестрой. На возражения целителя, заключающиеся в том, что подобное поведение недостойно главы, ему наплевать с высокой колокольни. Нет ничего дурного в заботе о сестре. Ярость вспыхивает ещё сильнее, когда Не Лянь просит сестру рассказать, как это произошло. Сабля дрожит в ножнах, когда Хуайсан, собравшись с силами, начинает рассказ. Минцзюэ знает, что это нелегко—голос сестры то и дело срывается на всхлипы, когда она рассказывает, что случилось в тот роковой день. На самом деле, помнит она все обрывками, но Не Ляню, смазывающему какой-то дрянью потемневшие гематомы этого вполне достаточно. Момент, который она действительно помнила отчётливо, —когда её заставили выпить какую-то невнятную жижу, а затем притащили в покои Вэнь Чао, где мерзавец и надругался над ней. Не Хуайсан помнит мало, но все, что сохранилось в её памяти, —это лишь боль и издевки Вэнь Чао, которыми он сопровождал данное действо. Лекарь терпеливо выслушивает меймей, пока в один момент сестра не срывается и не начинает снова плакать. К горлу подступает тошнота, а перед глазами снова вспыхивает красная пелена. Не Минцзюэ судорожно дышит, стараясь успокоить свою ци. Сквозь ярость, пожирающую его разум, он чувствует, как худенькие ручонки сестры вцепляются в его руку, обвивая. Тихое и жалобное «Дагэ!» заставляет его отпустить эфес сабли, а рука, до этого сжимавшая клинок, опускается мягким жестом на затылок сестры, начиная машинально поглаживать её по голове. Сабля напевает вновь и вновь, звеня лезвием, но Не сдерживает гнев, хоть руки у него и дрожат, когда он проводит по волосам меймей, запутывая пальцы в окончательно растрепанных косах. Попадись ему в руки этот ублюдок, и он самолично скормит его Некрополю Сабель, а душу самолично принесет меймей в мешочке—пусть сама придумает для нее наказание. Сухой, словно ветошь пихты, высокий старик, лекарь, переживший прошлых господ ордена Цинхэ Не, зная, насколько упрямым может быть глава Не, лишь закатывает глаза и поворачивается к госпоже. Ему жаль несчастную девочку, столкнувшуюся с подобным, но долг целителя—прежде всего оказать помощь, даже если госпожа будет отказываться. Та смотрит на него горько и затравленно, содрогаясь всем телом, когда он касается её обнажившейся кожи. Была бы сейчас её воля, она бы наверняка спряталась сейчас за спину старшего брата. Тот стоит рядом с постелью, стоически отвернувшись, пока лекарь приступает к более интимным местам. Хуайсан терпит, дрожит, судорожно сжимает своими хрупкими пальчиками полы его одежд. В один момент она не выдерживает и вновь всхлипывает, и именно это становится последней каплей для Не Минцзюэ. Не выдерживая более, Глава Не осторожно усаживается на край кровати, придерживая её холодные ладошки в своих больших мазолистых руках. Ему все равно, сколь неправильно и глупо это выглядит, плевать, что сказали бы злые языки на подобную близость. Если сестра нуждается в нём, то он останется рядом, будет стирать слезы, будет неумело утешать и, прижав к сердцу, как молитву говорить, что все закончилось. И про себя желать лишь одного—мучительной смерти тем, кто прикоснулся к его сокровищу, к его сестре, кто надругался над ней и заставил плакать. Ах, если бы Хуайсан сейчас знала, как непоколебимое сердце Чифен-Цзюня, её гордого непобедимого брата, обливается кровью, знала, что он едва сдерживается, чтобы не схватить саблю и не начать рубить всех Вэней подряд… Дрожь сама по себе прекращается, когда Хуайсан чувствует, как бережно её прижимают к груди и как крепкие пальцы поднимают её личико на себя. Взгляд брата болезненно-мягкий, полный невысказанной горечи и боли. — Все закончилось. Все закончилось, А-Сан, — шепчет он тихонько, стараясь не обращать внимание на тихие вздохи, доносящиеся со стороны сестры. Наконец лекарь отстраняется. По его лицу видно, что он зол. Крючковатые пальцы Не Ляня подрагивают. Ох, он теперь хорошо знает, отчего на тонкой спине госпожи алеют грязно-розовые царапины, отчего шея усыпана отвратительными сине-желтыми пятнами и следами от пальцев. Ругаясь про себя, старик отзывает главу в сторону. Минцзюэ нехотя отходит от сестры и, приказав двум адептам подать ужин прямо в покои и проследить, чтобы меймей не выходила за пределы его кабинета, направляется вслед за лекарем в лазарет. Разговор выходит долгим и тяжелым. Слушая результаты, старший Не едва не сминает руками чашу с успокоительным отваром. Множество внутренних повреждений, следы от побоев… Он едва сдерживается, чтобы вновь не схватиться за Бася и не расправиться самолично с насильником его сестры. Выпивая уже третью пиалу успокоительного, Не Минцзюэ тяжело опирается о стену. Этот щенок из клана Вэнь дорого заплатит за боль его сестры. Заплатит за каждый синяк, за каждый след, оставленный на её коже. Просто удачно, что сестра ещё и не понесла от него или не подхватила какую – нибудь болезнь наподобие сифилиса. — И что ты предлагаешь с этим делать? — ладонь сама собой ложится на эфес Бася, что вздрагивает под его рукой от готовности по первому же приказу броситься в бой, — Ты сможешь ей помочь? Сухой треск заставляет Не Минцзюэ вздрогнуть—сухой пучок трав резко хрустнул под деревянной ступкой. Не Лянь поджимает губы, и морщины на его щербатом лице становятся ещё глубже. — Госпоже необходим отдых и постоянное внимание.— лекарь убирает несколько склянок с мазями.—К сожалению, это очень тяжело преодолеть самой и боюсь…— Не Лянь слегка вздыхает, — я не смогу помочь молодой госпоже, лишь частично унять боль. Физические раны можно залечить достаточно быстро, но… Как вылечить подобное без лекарств, мне к сожалению, не ведомо. Успокоительные и сонные травы могут лишь уменьшить душевную боль, но чтобы госпоже восстановится окончательно потребуются месяцы. Месяцы, а возможно даже годы. Не Минцзюэ не по наслышке знал, как зачастую женщины после того как над ними надругались сходили с ума. Одни пытались жить с этими и кое-как карабкались, вторые кончали жизнь самоубийством, третьи никогда больше не подпускали к себе мужчин и вообще начинали испытывать к ним лютую ненависть. Семьи Не это никогда не касалось, по крайней мере Минцзюэ всегда считал, что никогда не позволил бы этому случиться… Но вот за дверью сидит его младшая сестра, над которой надругался этот сучий ублюдок, а он не знает, что ему делать. Как помочь сестре, сможет ли он уберечь её в дальнейшем? — Я надеюсь, вы понимаете, —голос Не Ляня вдруг зазвучал более сурово, — что вы должны быть более сдержанными по отношению к вашей меймей. Эмоциональное состояние младшей госпожи все ещё оставляет желать лучшего: она винит саму себя за слабость, за то, что отдалась своему насильнику, хотя на самом деле она совершенно ни в чем не виновата. — лекарь слегка морщит лицо на этих словах, — Лишние крики и стресс в её состоянии очень плохо скажутся на её будущем, а то и вовсе могут привести к душевным болезням. На эти слова Не Минцзюэ хмурится ещё больше. Не такого будущего он желает своей меймей. Представить сестру, чья жизнь буквально превратится в мучение из-за этого отвратительного выродка, Глава Не может с содроганием. Возможно, было бы хорошим вариантом сослать сестру в Гусу. Обитель покоя и умиротворения, где ни одна рука не посмеет её тронуть, и ничто не сможет ей напомнить о её боли. Если Сичень уже мог вернуться (а Не очень бы хотелось в это верить), то он сможет позаботиться о Хуайсан и помочь с её душевной болью. Мысль далеко не плоха, но Минцзюэ почти сразу отметает её. Меймей будет от него далеко, а обременять старика Циженя той, кто и без того была источником его проблем… К тому же, пусть Глубины и сожгли лишь частично и восстанавливались они достаточно быстро, но не факт, что Вэни не заявились бы туда снова, да и перекладывать ответственность за сестру на близкого друга было бы недостойным решением. Второй раз он не имеет права её потерять. —Ты дал ей успокоительное? —Не Минцзюэ смотрит на крохотный флакон в руках лекаря. Тот качает головой, убирая пузырёк в котомку. —Просто небольшой сбор сонных трав. Их надо заварить вечером после ужина. Хотел бы я сделать что-то большее, но, увы, это все, что я могу, глава, —Не Лянь вздыхает с сожалением, —Может стоит отвлечь молодую госпожу от подобных воспоминаний? Возможно любимое занятие поможет отвлечь её от тяжёлых мыслей. Поклонившись, лекарь оставляет Не Минцзюэ наедине с тишиной, прерываемой лишь переговорами слуг, едва слышимыми из-за тяжелой двери и тяжелых мыслей. С одной стороны, он даже спросонья может сказать, что любит делать его младшая сестра, но с другой… С другой он и сам не помнит, когда в последний раз спрашивал свою сестру, что хочется ей. Не что она должна любить как наследница Великого Клана и наследница Цинхэ Не, а к чему лежит сердце его младшей сестры? Не Минцзюэ слегка вздыхает, складывая в аккуратную стопку сваленные на столе свитки. Раньше, когда сестра была младше, между ними почти не было секретов, но с тех пор как он стал Главой, а сестра постоянно оставалась предоставлена самой себе. Между ними появилось множество недосказанности, и пропасть неумолимо росла. Тяжело признавать, что он во многом не понимает сестру и не знает, что ей самой нравится… Чего сама она вообще хотела? Какой видела свою дальнейшую жизнь? Надо сказать, что Не Минцзюэ никогда не считал сестру никчемной. Несмотря на слабое развитие её золотого ядра и, мягко говоря, весьма беззаботное отношение к своему обучению, он хорошо знает, какой острый ум скрывается за всеми этими шелковыми тряпками. Меймей еще с детства отличалась невероятной проницательностью, которой зачастую очень не хватало самому Главе Не в некоторых ситуациях. Чего стоит только одна её изобретательность, которую она проявляла, с завидной регулярностью пропуская тренировки… Это только кажется, что все так просто, сестра ведь с восторгом примет любую красивую безделушку из его рук, но вот самому Минцзюэ этот вариант совсем не нравится. Всякие изящные глупости наподобие заколок и нефритовых подвесок он дарит ей регулярно и, честно говоря, он сомневается, что сестру это заинтересует. Пожалуй, если говорить о любимых сестрою вещах, то кроме рисования и всяких красивых безделушек, она очень любила своих певчих птиц. В садах Цинхэ Не был целый павильон, где содержались множество сладкоголосых пичужек, которых либо он приносил сестре, либо сама Не Хуайсан ловила и оставляла. В этом месте меймей могла проводить целые дни, часами слушая голоса своих подопечных. У самого же Минцзюэ эти яркие, вечно пищащие создания ничего кроме раздражения не вызывают, но, тем не менее, он все равно позволяет сестре подобную слабость. Хорошей идеей было бы послать Не Цзунхуэя в лес, чтобы поймал какую-нибудь симпатичную пеструю птичку и принес сестре. Вот только меймей в последнее время практически не выходит в сад и перестала смотреть на клетки с любимыми канарейками. Она про них почти не вспоминает, доверяя своих пташек одному из младших учеников, среди которых сейчас и вовсе ходят слухи, что она хочет отпустить их всех обратно на волю. Немного озадаченно потирая виски, Глава Не поднимается и покидает свой кабинет. Пожалуй, он знает чему его меймей точно будет рада. *** Когда Глава Клана Не приходит в покои, где он оставил сестру, уже наступает вечер. Адепты, приставленные к её покоям в качестве стражи, докладывают, что госпожа Не так ни разу и не вышла за этот вечер и почти ничего не ела в течение дня. Не Минцзюэ лишь качает головой, распоряжаясь, чтобы ужин подали в покои сестры, а сам осторожно открывает резные деревянные двери. Ранее он не постеснялся бы хлопнуть ими в раздражении, но сейчас не хотелось тревожить и без того поврежденный разум сестры. Уже приоткрыв створки, он невольно думает, что зря, наверное, затеял всё это, ведь Хуайсан скорее всего сейчас уже спит. Однако через бумажные двери цзиньши видно тусклые огоньки свеч и сжавшуюся под одеялом в небольшой клубочек сестру. —Дагэ, —её хрупкий, болезненно тихий голосок на несколько секунд разрывает повисшую тишину. Сердце невольно сжимается в груди—укутанная в белые, не скрывающие её болезненной бледности, полотна ткани, она кажется Не Минцзюэ столь беззащитной, что он застывает в дверях, так и не решаясь зайти. Все мысли, что были в голове, все слова, что он хотел бы сказать, так и не сорвались с языка, растворившись в тишине комнаты его сестры. Меймей поднимает на него глаза, теплые и грустные. Яркий озорной огонек померк в них с ту самую минуту, как он сообщил ей о поездке в воспитательный лагерь Цишань Вэнь. Как он может говорить с ней, если сам отдал на растерзание врагам, сам поспособствовал тому, что произошло. Где-то в глубине души Не Минцзюэ думает, что лучше было бы поговорить с сестрой завтра с утра, когда она придет в себя после сегодняшнего кошмара и поспит, но и уйти он просто не может, хотя и не знает, как ему начать. Глава Не ничего не успевает предпринять, когда Хуайсан вдруг вскакивает с кровати и бросается к брату. Тот едва успевает поймать испуганную и взволнованную сестру в свои медвежьи объятия, при этом стараясь не сжимать её слишком сильно. —Дагэ! —ее маленькие ладошки отчаянно вцепляются в ткань его одежд. В уголках глаз сестры он видит слезы, которые медленно текут по её белым щекам, —Пожалуйста, можешь побыть со мной немного? Минцзюэ спешит подхватить сестру на руки и спешит вернуть её на подушки. Кровать скрипит под их общим весом, когда он присаживается на край. Поправляет скомкавшиеся у краёв, мокрые от пота и слез покрывала, стирает большим пальцем мокрые дорожки с лица сестры. Он не знает, что расстроило сестру, но глаза у неё сейчас красные, а ресницы слиплись от слез. Снова кошмары? Не Минцзюэ тяжело вздыхает, утыкаясь носом в лоб сестры, и прижимает ее к себе, ласково улыбаясь. Пусть и не сразу, но Хуайсан отвечает на это своей маленькой водянистой улыбкой и тянется к его рукам, подставляясь под нехитрую ласку и медленно успокаиваясь. —Поешь как следует, —Чифень-цзюнь пододвигает к ней почти нетронутый ужин, —и прими лекарство. —Старший брат! —чуть возмущенно тянет Не Хуайсан, на что Не Минцзюэ тихо насмешливо фыркает. —Ты бы предпочла, чтобы я снова позвал Не Ляня? Съешь хотя бы половину, иначе завтра прибавлю к тому трактату ещё три тома, а когда поправишься—увеличу твою тренировку ещё на пару часов. Конечно, это ложь. Сейчас Не Хуайсан больно даже пройтись по комнате, не то что поднять тренировочную саблю. Да и за все это время после её возвращения он почти не видел сестру на тренировочном поле, разве что тот инцидент. Не Минцзюэ предпочитает не вспоминать его, ибо адепту тогда просто повезло, что он не стал распускать руки. Чем его так взбесил тогда этот мальчишка, Глава и сам вряд ли мог объяснить… Впрочем, когда это его не раздражали юнцы, что вились вокруг его сестры подобно пчёлам над цветком? Но, не дайте небожители, какой-нибудь наглец посмеет играть с чувствами его невинной и доверчивой меймей. Тяжело вздохнув, Не Минцзюэ снова сосредоточился на сестре и на попытках впихнуть в нее хоть небольшую часть ужина. К счастью, в этот раз уже гораздо проще. Не Хуайсан ест, практически не морщась, старательно пережевывая каждый кусок. От мяса она, правда, отказывается, отодвигает от себя почти сразу несмотря на явное, пусть и молчаливое, недовольство брата. Ьлаго Минцзюэ не собирается заставлять её. Ему вполне достаточно и того, что меймей не заставляет себя голодать и не сидит на хлебе и воде. Налив сестре пиалу чая с предварительно добавленным туда лекарством, Не Минцзюэ начинает приводить в порядок ее волосы. На меймей это всегда действует расслабляюще, и через несколько минут она окончательно успокаивается, слегка облокачивается спиной на грудь брата, прикрывая глаза, что означает: он может делать сейчас с ней все, что угодно. Не Минцзюэ расчесывает осторожно, стараясь, распутывая колтун за колтуном и медленно выбирая шпильки из растрепанных косичек. Монотонно вычесывая щеткой теперь уже распущенные волосы меймей, он отделяет небольшую прядь на макушке и осторожно плетет немного неровную, но аккуратную косу, а затем закрепляет небольшой шелковой тесьмой. Эту процедуру он повторяет несколько раз, постепенно связывая косичку за косичкой в единую прическу. Все это время Не Хуайсан тихо сидит, прикрыв глаза, и на секунду Не Минцзюэ даже думает, что сестра ненароком задремала. Однако стоит лишь ослабить несколько прядей, и меймей тут же поворачивается, поднимая глаза. Косичку по итогу приходится переделывать. Талисманы тихонько тлеют, медленно и едва слышно треща. Не Минцзюэ закрепляет последнюю косичку, поправляя слегка сбившиеся локоны. Тишину покоев прерывает разве что бьющийся в окно ветер с западных гор да едва слышные шаги адептов, что патрулируют бесконечные коридоры темной крепости. И даже если бы какой-нибудь незадачливый адепт посмел бы побеспокоить его в такое время, то, скорее устыдился бы своего вмешательства, нежели осудил, что Глава Не плетет косы своей сестре. В конце концов, в этом нет совершенно ничего постыдного. Косы в их семье имеют не меньшее значение, чем белые ленты адептов Гусу Лань. Они указывают на статус, семейное положение и заслуги, и только члены семьи могут их касаться. Брат и сестра Не довольно часто помогали друг другу заплетать волосы, разве что у Хуайсан это получается изящней и аккуратней. Не Минцзюэ усмехается про себя—будь на то воля его сестры, она бы вечно дергала его за волосы, заплетала и украшала бы, пока вся её безграничная фантазия не иссякла. Когда Минцзюэ наконец заканчивает расчесывать «свободные» волосы, то с наслаждением распрямляет ноющую спину и слегка поворачивает голову. Он не может видеть лицо своей сестры с этого ракурса, но её мягкие волосы по-прежнему щекочут ему руки. —А-Сан, —мягко шепчет он, но не получает ответа. Меймей по-прежнему облокачивается на него спиной, прижимаясь к груди, вот только сейчас голова её полулежит на собственном плече, а дыхание глубокое и чистое. Не Минцзюэ тяжело, но с нескрываемой нежностью вздыхает. Не Хуайсан уснула. Уложить меймей не стоит большого труда. Аккуратно, словно хрупкий цветок, он поднимает сестру на руки. Возможно, стоило бы отнести сестру в её комнату, но, с другой стороны, ему будет гораздо спокойней, если меймей останется с ним. С этими мыслями он укладывает сестру на подушки, не забывая подоткнуть одеяло и уничтожить несколько талисманов. Быть может ему стоило бы зажечь жаровню, чтобы в покоях было теплей, —все же пренебрегать и без того слабым здоровьем сестры он не может… —Дагэ…—сонно бормочет Хуайсан, чем заставляет Не Минцзюэ обернуться. Сестра сонно щурит глаза, приподнимаясь на локте, но, замечая фигуру брата, слабо улыбается и протягивает руки навстречу. При всем желании Глава Не не может отказать, и пусть кровать и слегка поскрипывает под могучим телом, но он все же позволяет себе заключить полусонную сестру в объятия. Про себя Не Минцзюэ усмехается—сестра всегда получала то, что хотела благодаря миловидной внешности, но сейчас, держа её в своих объятиях, он думает, что она выглядит еще более очаровательной. Хотя, возможно это потому что сейчас он впервые за эти несколько дней видит её счастливой, видит её слабую, но все же улыбку, которую меймей в этот момент дарит ему. Кстати, о подарках. С небольшим колебанием Минцзюэ извлекает из внутренних складок одежд бархатную коробочку. На самом деле, это можно было бы сделать и утром, но лучше, учитывая его серьезную занятость, передать его сейчас. Раньше он часто делал подобные подарки сестре, и сейчас мог только надеяться, что сестра воспримет его как и раньше благосклонно. —Открой, —он подталкивает ей коробочку, на что сестра не сдерживает улыбки. Обычно брат старался делать ей практичные подарки, последний раз так вообще решил заказать на её семнацатилетие у лучших мастеров, да простят его предки, чертов стальной тешань, о котором мелкая она чуть ли не грезила ночами, но сейчас в резной шкатулке находился самый обычный расписной веер. Понимал в них Не Минцзюэ ещё меньше, чем в поэзии, но ему хочется надеяться, что эту вроде как красивую безделушку сестра примет не менее благосклонно. В темноте он надеется, что сестра не увидит на кончиках пальцев и кое-где на лице остатки туши: рисовать Не Минцзюэ, на самом деле, умеет неплохо, но руке, привыкшей к сабле, тяжело даётся столь тонкая работа кистью. Нарисовать птицу на шелке—это одно, но совсем другое—создать образ птицы в целостной картине. У сестры это всегда получалось отлично. Не Минцзюэ же, сколь бы он не водил кистью, мог добиться лишь идеально прямых линий, что едва ли можно было назвать рисунком. Впрочем, меймей не обязательно знать, что несколько часов назад Не Минцзюэ пытался, насколько это возможно, рисовать на шелке вееров. Рисовать… Конечно, он скорее лишь пытался повторить чужой узор, попутно вспоминая давно забытые уроки рисования. Все это потребовало колоссального терпения, ибо когда он расписал первый веер, то чуть сразу выкинул его в огонь: у цветов были слишком толстые стебли, лепестки аляписто-яркие, а журавль вообще был больше похож на палку с клювом, чем на птицу. Разумеется, он умолчит, что с этими чертовыми веерами он возился до позднего вечера. Адепты наверняка бы подняли его на смех, узнай они, что Глава Не, откровенно презирающий увлечение своей младшей сестры, все это время пытался расписать один из них, стоически терпя неудачу за неудачей. Получившийся веер далеко не идеален, но все же он лучший из тех, что он, откровенно говоря, испортил своей неумелой мазней. Он обещал, что подарит своей меймей самый красивый веер, когда она вернется с учёбы из Цишань Вэнь, надеясь, что это даст ей мотивацию взяться за ум, но теперь… Он просто надеется, что увидит на белом лице сестры хотя бы тень той яркой улыбки, которой она раньше всегда встречала его, когда видела на пороге своей комнаты. Пусть младшая сестра могла капризничать сколь угодно, могла сердиться и возмущаться на тренировки, на которых она быстро уставала и стирала в кровь пальцы, но каждый раз, когда он заходил к ней, неважно пожелать ли доброй ночи или же занести очередную безделушку от Яо или Сиченя, Хуайсан неизменно подбегала и крепко обнимала брата, нежась словно котёнок в его объятиях и щуря хитрые, но такие теплые зеленые глаза. —Тебе хоть немного нравится? —Минцзюэ чуть касается щеки сестры. Та неторопливо рассматривает расшитые серебряными нитями шёлковые ткани, проводя ладошкой по картинке, обрисовывая силуэты стройных белых журавлей, распахнувших свои величественные крылья в причудливом танце. Тонкий пальчик мягко скользит по шелковой поверхности, очерчивая переливы чёрного и золотого над водоёмом, покрытым рассветными бликами и зарослями тростника. Может, это только он не понимал, на что тут можно так засматриваться, но сестра всматривается в каждую незримую черту, в каждый узор, а затем, отложив, смотрит на брата. Родные глаза цвета драгоценных изумрудов слабо поблескивают. —Он замечательный, дагэ. —Хуайсан вздыхает с улыбкой, когда брат мягко заключает её в объятия. Обычно это была прерогатива сестры: именно она бросалась в его объятия, когда он привозил из поездок в другие земли всякие красивые безделушки, но сейчас получить из её уст хотя бы легкую улыбку уже кажется наградой. —Хуайсан…—протягивает Минцзюэ, не замечая, как срывается на полушепот его голос, а затем прижимает к себе, утыкаясь носом в мягкий шелк волос. Аккуратно, будто бы боясь не рассчитать собственную силу, Не Хуайсан сама льнет к его рукам, вцепляясь тонкими ладонями в его тёмные одежды. Ещё совсем недавно он избавился от этих глупостей, но сейчас он готов достать сестре хоть ворох этих разноцветных безделушек. —Я подвел тебя, А-Сан, прости меня…—через силу звучит его голос, а глаза жгут горячие капли слез. Последний раз Не Минцзюэ позволял себе плакать, когда не стало отца, но сейчас, прижимая груди свою хрупкую меймей, что до конца своей жизни будет жить с позором и горечью, навсегда поселившимися в её сердце, он не может более сдерживать собственную боль. Он дал обещание защищать её, но не исполнил, позволил причинить боль самому дорогому в его жизни человеку. —Минцзюэ…—мягкая ладонь сестры нежно касается тёмных волос, растрепывая и без того почти расплетенные косы. На секунду он снова видит свою прежнюю меймей - румяную, с сияющими живыми глазами, не познавшую боль и самый главный страх в его жизни.—Это не твоя вина… Не прими ты подобное решение, и кто знает, сколько учеников пострадало бы от рук людей Ордена Вэнь. Кто знает, что стало бы с нечистой Юдолью, ответь ты им отказом. —Ты бы осталась дома! —раздраженно произнес Не Минцзюэ, поглаживая сестру по голове, но теперь его движения уже становились более резкими, —И тебе не пришлось бы переживать тот кошмар, который с тобой сотворил тот ублюдок! Мы смогли бы справиться с этими псами! —Нет.— голос сестры прозвучал оглушающе громко в тишине прерываемой лишь тяжелым дыханием Главы Не, —Ты ведь сам понимаешь, что нет. Я знаю, ты этого не хотел, но и допускать войну, к которой наш орден попросту не готов, ты тоже не мог! —Но это не значит, что я должен отправлять тебя в качестве заложницы! —Не Минцзюэ глубоко вздохнул, пытаясь контролировать хотя бы крохи самообладания. Ненависть туманила разум, все ярче и ярче разжигая пожар ненависти к выродку Вэнь Жоханя, посмевшему притронуться к его невинной сестре. —Хуайсан, я с самого начала считал, что это была отвратительная идея, но, тем не менее, сделал этот выбор, который стоил тебе подобной боли! Я заставил тебя пройти через это! —Я знаю.—голос сестры вдруг будто бы надломился, но в то же время зазвучал отчётливо, как никогда. В темно-зеленых глазах меймей вспыхивают гневные искры, —Да, я всего лишь твоя бесполезная младшая сестра! Но мог ли ты рисковать тогда жизнями адептов? Положи они за меня свои головы, и я бы винила себя в этом до конца жизни. —Хуайсан…—только и произносит старший Не, когда сестра вдруг отстраняется, а её глаза начинают подозрительно блестеть. —Вэнь Чао говорил, что…—Хуайсан вдруг снова затрясло, словно в лихорадке, —говорил, что тебя больше нет в живых. Говорил, что Нечистая Юдоль пала, а тебя…—голос сестры снова начал дрожать, —мне было очень страшно, когда он брал меня, но ещё страшнее было… Я…я боялась, что они уже пришли, пока я была там! Что ты… что я… я потеряю тебя навсегда… А если бы это было бы правдой, дагэ? Ведь они уже сожгли Гусу! —А если бы… если бы я потерял тебя?! —надрывно и тяжело произнес Не Минцзюэ после недолгого молчания. Меймей опускает глаза, и он видит слабую извиняющуюся улыбку на её губах. «Я всего лишь младшая бесполезная сестра»—будто бы говорит она ему, и мужчина крепче сжимает её ладони в своих руках. Но он не хочет думать о том, как бы повлияла на него смерть сестры. Не Минцзюэ не хочет думать, о том в какой бы агонии и безумии он бился, если бы увидел её безжизненный труп в руках адептов, не хочет думать о том, какой пустой и серой стала бы Нечистая Юдоль без его меймей… Неужели, Хуайсан думает, что она совершенно не важна для него? Не Минцзюэ прикусывает язык—ему искренне хочется в этот момент назвать свою сестру дурой. Разве меймей не помнит, что он самолично клялся защищать её, что бы не случилось? Разве он хотя бы раз заставлял свою меймей усомнится этом? Да, Минцзюэ мог быть строгим с сестрой, мог отругать её за прогулянную тренировку, мог запретить выезжать за пределы Нечистой Юдоли, мог угрожать, что сожжет все её тряпки и безделушки, но… Но ведь правда в том, что Минцзюэ любит её больше всего на свете, что уж говорить об учениках и адептах ордена, которые души не чаят в своей госпоже. И, будь его воля, он бы утопил Орден Цишань Вэнь в крови, а голову её насильника, этого пса Вэнь Чао, самолично принес сестре в качестве трофея. «У меня нет ничего дороже тебя. И я никогда не перестану любить тебя.»—сквозь стиснутые зубы едва слышно шепчет он в макушку сестры, что лихорадочно цепляется за него. Он чувствует, как трясутся плечи сестры, а ткань клановых одежд на груди намокает от слез. Сейчас лучше не поднимать эту тему. Не Минцзюэ трудно не чувствовать себя виноватым за то, что вновь довел свою сестру до слез. Может быть, позже он осторожно поговорит об этом с меймей, но не сейчас, не когда Хуайсан чувствует себя так плохо. Не Минцзюэ ласково проводит по спине сестры. Сейчас ей как никогда нужно отпустить эту боль. Хотя бы ненадолго. На это уйдут месяцы может и годы, но Не Минцзюэ верен своим клятвам, он будет защищать свою сестру до последнего. И он обязательно будет рядом, он больше не оставит сестру в темноте наедине с её кошмарами. Все это произносит про себя, молча обнимая сестру, продолжая удерживать в руках, бьющийся в молчаливой истерике живой комочек. Слушая её затихающие всхлипы, Не Минцзюэ старается не думать о том, сколько боли выпало на долю её беззаботной хрупкой меймей и сколько бы она стыдилась этого, не узнай он о произошедшем так скоро. Тени мерно застывают на стенах, окутывая брата и сестру каким-то странным мягким теплом. В покоях тусклыми огнями горят талисманы, а он по-прежнему удерживает меймей в своих руках, баюкая в несвойственной ему нежной манере. Сейчас все, чего он хочет - чтобы она могла хотя бы на время позабыть свой кошмар. —Дагэ… Побудь со мной, пока я не усну, —негромко шепчет Хуайсан, когда снадобье наконец начинает вступать в силу. Наблюдая за тем, как слабость и сонливость постепенно охватывают его меймей, Не Минцзюэ осторожно отодвигает сестру к стене, на другую половину кровати, предварительно передвинув ей часть подушек. Однако вместо того, чтобы уютно устроиться на них, Не Хуайсан придвигается ближе к брату, укладывая голову ему на грудь. На самом деле, мужчина сомневается что его меймей удобно, но Хуайсан, похоже, довольна этим, потому что почти сразу же прекращает свою тихую возню, успокаиваясь. Разве что слегка трется об его ладонь, когда пальцы Не Минцзюэ лениво играют с её тоненькими косичками. —Я не уйду. Спи спокойно, —бормочет Минцзюэ, прикрывая глаза и заключая сестру в объятия, кончиками пальцев нежно поглаживая меймей по голове… Ждать приходится недолго. Медленно, но верно дыхание сестры выравнивается, ладони, сжимавшие края его одежд, расслабляются. Тихой колыбельной для Не Минцзюэ звучит мерный стук её сердца, и уже истлевает последний талисман, когда Хуайсан медленно окунается в сон, забывая обо всех горестях и печалях. Сквозь сон Не Минцзюэ мягко поглаживает её по голове, убаюкивая своим теплом своих рук что проводят любовно по бледной щеке убирая слегка сбившиеся волосы. Сонно прижимается губами к слегка растрепанной макушке легким поцелуем. «Я буду здесь.»