Бегущий за своей судьбой

      Они делились на маленькие отряды, которыми ходили в патрули по опустевшему Петербургу. Проверяли точки, если видели новых тварей — истребляли. За последние несколько недель ада такой каждодневный план действий стал своего рода традицией, которая уже ничуть не пугала. Постоянство в какой-то степени успокаивало — Фёдоров, честно говоря, не знал, было ли это убеждение правдой или простым самовнушением — а встречи с этими тварями уже не так пугали.       Фёдоров был рождён в семье военных, воспитан так, что слабости в себе не признавал никогда. Он был лучшим сыном своего отца, который понять это смог только на смертном одре, когда Мирон, кажется, уже совсем отчаялся услышать эти слова от родителя. Отец умер за несколько недель до того, как города России и отчасти Европы были заполнены этими тварями. И Фёдоров был рад, что тот не увидел этого ужаса, через который ему приходится проходить сейчас. Потому что тогда проходить было бы, определенно, тяжелее. Отец так и не смог признать собственных ошибок в воспитании своего ребёнка. — Ночной патруль, — Мирон откладывает в сторону баклажку с водой и переводит взгляд на подошедшую группу ребят. Мужчина поднимается и подходит ближе. — Что вы можете рассказать о ситуации в городе на данный момент? — Ситуация в городе, на удивление, спокойная, — вперёд выходит Света Турбина — девушка, которая за все это время, несмотря на весьма милый и беззащитный вид, дала понять всем вокруг, что вполне может за себя постоять. — Мы обнаружили ещё несколько отрядов на севере города, а также получили информацию о поступлении вакцины, — девушка смотрит в чужие глаза и позволяет себе слабо улыбнуться. — Вакцина, Мирон, тебе не послышалось. Первые её экземпляры будут перехвачены ребятами из восточного отряда, мы сможем её получить. У нас… — Что у нас? — Фёдоров видит, как взгляд Светы меркнет: она улыбку прячет, взгляд опускает. — Когда мы шли обратно, в общем… Пойдём я просто покажу, ладно? Ладно, — ребята остальные в стороны расступаются, а Фёдоров, пока понимающий должным образом ни процента, отправляется за Турбиной по тропинкам лагеря в самый его отдалённый участок. — Мы нашли одного члена восточного отряда, как он представился, Славой зовут. Его во время обхода укусили, два дня назад где-то, — она смотрит на Фёдорова почти что с мольбой. — Мы подумали… Я подумала, что если будет вакцина, то мы можем передержать его у себя. Зачем лишние потери?       Фёдоров теряется сначала. Осознание того, что в маленьком бункере перед ним сидит заражённый человек, приходит не сразу. Никогда ранее он не оказывался к зараженному объекту так близко — настолько, что вопрос становился ребром. Мужчина долгое время смотрит в массивную дверь, а после переводит взгляд на девушку рядом. — Два дня… В нём процентов сорок человеческого сталось, Свет. Это достаточно опрометчивое решение, — говорит, а после отводит взгляд в сторону, хмурясь. — Возвращайся к ребятам. Вас сейчас покормят и на сегодня можете отдыхать. Вы выполнили свою работу, — смотрит вновь в чужие глаза, улыбается слабо и кивает, показывая, что все в порядке. Свету от этой улыбки дрожь по телу пробирает. Девушка некоторое время смотрит в чужие глаза, а после, губы поджав, кивает и отправляется по тропинке в обратную сторону.       Фёдоров ловко выуживает из кобуры пистолет и проверяет наличие патронов в магазине. Достаточно. Хотя бы какую-то безопасность себе обеспечить можно. Хотя ситуация была, определенно, не в его руках. Вообще не в руках людей — пока ситуация показывала, что господствовали здесь именно твари. Хотя каким-то боком оборону города им держать удавалось. — Сорок процентов разума, ты прав, Фёдоров, — Мирон вынужден замереть прямо в дверном проёме. Мужчина смотрит на спину перед собой с самым настоящим ужасом в глазах. — Кажется, тебе уже не в первой решать судьбы людей, да, Мирош? И делать больно тебе тоже не в первый раз придётся.