Демиуржьи сказки

Маленькая серебряная ложка тихо позвякивала о стенки чашки, перемешивая светло-янтарную жидкость. Отчетливо пахло мелиссой и шалфеем. Даже слишком отчетливо — в складках наглухо опущенных тяжелых штор кто-то периодически тоненько чихал, отфыркиваясь от непривычных запахов и пыли. Пыль вообще была повсюду: тонкий сероватый слой обесцветил каждую поверхность, украл у тканей белизну и краски, затер цифры на высоких напольных часах, невольно останавливая и так лениво тянущееся время. Демиург болел. Долго, муторно и изматывающе, как болеют только маленькие дети. То впадая в горячечный бред и шепча что-то пересохшими до трещин губами, то застывая мраморным изваянием и долго глядя в одну точку пустыми воспаленными глазами. — Нельзя ведь так. Ещё одно перо медленно спланировало на пол, застряв в ворохе таких же — вылинявших и измусоленных. "Можно." Демиург опускает руку, неловко задевая широким рукавом горку хрустнувших свитков, тут же рассыпавшуюся сизым пеплом. Он этого, кажется, не замечает вовсе, обнимает чашку тонкими, почти паучьими пальцами. — Нет, нельзя, — с нажимом повторяют призраки. Они сегодня настойчивы как никогда, так вот сразу даже и не скажешь, что они не то давно мертвы, не то и вовсе жить даже не пытались. — Даже тебе нельзя. Особенно тебе. Неужели ты не видишь, что ты нас убиваешь? Демиург смотрит в лицо этого, самого говорливого. Смотрит на тонкие, обиженно изломанные губы. И на просвечивающий сквозь них угол книжного шкафа. Забытые идеи бывают на удивление навязчивыми. Демиург пьет горький травяной отвар. Касается истончившихся стен полупрозрачной рукой и подушечки пальцев шелушатся, оставляя на деревянной поверхности смазанные пыльные следы. — Хватит, пожалей нас. Должно же в тебе быть хоть что-то человеческое! Должно ли? Демиург нервно подергивает хвостом, отросшим секундой ранее с одной только целью — высказать раздражение без слов. Он мало напоминает человека, ещё меньше хочет его напоминать, но нелюбимые дети, уже рожденные непокорным подсознанием, никак не оставляют в покое, то взывая к отсутствующей совести, то молча глядя больными, умоляющими глазами. Если бы у них был цвет — вся слизистая уже бы покраснела от соли зло смаргиваемых слёз. Демиург закрывает два последних оставшихся ока ладонью, пытается дернуть хвостом, не сразу понимая, что и его уже нет. От призраков веет такой безнадежностью, что хочется отвернуться. Это проклятие Творца, невозможность безболезненно пересилить идею, ядом расходящуюся все дальше по венам с каждым ударом заполошно отстукивающего сердца, почти его уничтожило. Демиург переступил через кучу выпавших перьев, почти потерял равновесие, взмахивая нелепыми пятипалыми балансирами и поднял утратившие прозрачность веки. — Ваша взяла, — вздохнул Демиург, рассматривая проклюнувшиеся в груди трогательно-зеленые ростки сострадания. И создал людей по образу и подобию своему.

***

Последним уходил пророк. Новорожденный мир ждал за распахнутой дверью, живой и дышащий, влекущий свободой бескрайних степей, залитый теплым, розовато-рыжим заревом рассветного солнца. — Так что мне им передать? — пророк обернулся, уже занеся было ногу над порогом. В чертах его лица едва ли угадывался давешний настырный призрак. Зато он был очень похож на Отца. — Передай... что они были созданы в любви, — честно сказал Демиург и улыбнулся. Впервые за последнее безвременье.