Шапка

Лёва хлопнул крышкой ноута и прислушался. Из-за неплотно закрытой двери доносились отголоски занятия, которое проводил Эрвин со своими технарями. Новая карантинная реальность внесла в рабочие будни Эрвина куда больше корректив, чем в Лёвины. Эрвину приходилось теперь проводить уроки в Зуме, проверять кучу домашки, перебирая гигабайты размытых фоток, которыми его щедро заваливали студенты. Эрвин, несмотря на свою внешнюю обходительность и простоту, был не препод, а кремень. Никаких скачанных из интернета работ, только рукописные эссе, а ответов на тесты, которые сочинял для своих студентов Эрвин, просто не существовало на просторах сети. Лёва иногда вслух поражался редкостному занудству своего мужчины, показательно цыкая и качая головой, на что Эрвин парировал: «Не занудство, а принципиальность». Ага, как же! Тем не менее, студенты Эрвина отчего-то любили: девчонки, конечно, ахали, да охали, а мальчишки, коих в железнодорожном техникуме было большинство, единогласно уважали его и слушались. — Отлично. Переходим к аграрным реформам… — Голос Эрвина звучал для Лёвы слаще любой музыки. Будь он достаточно сентиментальным, то сейчас бы уже вовсю ностальгировал по их первой встрече на риторическом турнире в универе. Тогда Эрвин заткнул за пояс всех, вплоть до задавак-магистрантов. Так виртуозно трепаться, как Эрвин, надо уметь. Нет, просто «уметь» невозможно. Это целый талантище. А его, как известно, не пропьёшь (но Лёва на всякий пожарный до сих пор не позволял Эрвину накатывать «по маленькой» с дядь Кешей). Короче, дрочить на голос любимого мужика можно сколько угодно, но Лёве уже отчаянно хотелось есть. Нет, даже не просто есть, а прямо-таки жрать. Он чувствовал, что если прямо сейчас чего-нибудь не захомячит, то либо разнесёт свой ноутбук к чёртовой бабушке (на этот раз мерзкий заказчик прислал уже третий вариант правок), либо проберётся в спальню и сожрёт Эрвина с потрохами. Ни крошки студентам не оставит, так-то. Лёва убрал ноутбук с колен и всласть потянулся всем телом, которое уже онемело от сидения в неудобной позе. Торчать в четырёх стенах надоело, надо было соглашаться на уговоры Эрвина и взять у Машкиных родителей щенка — был бы сейчас легальный повод высунуть нос на улицу. Лёва лениво поплёлся на кухню, на ходу споткнулся о треклятого гнома, который подпирал стенку в узком коридорчике. Идиотского гнома на их с Эрвином первую годовщину преподнесла не в меру радостная Зойка. «Совет вам да любовь, дети мои!», — орала она, пихая им свой подарок. «Дура, ты нафига его приволокла?» — разорялся Лёва, уставившись на сувенир, ростом Эрвину почти до середины бедра. Самому Лёве этот гном дышал в пупок. — «Это садовое украшение! Убери этот пылесборник, пока я…». Эрвин мягко отодвинул разбушевавшегося парня за свою богатырскую спину и сердечно стал благодарить Зойку, уверяя сникшую было девушку, что её подарок обязательно «пригодится в хозяйстве». С тех пор прошло пять лет, и этот уродец кочевал из угла в угол по всей квартире. Жаль, ни балкона у них не было, ни кладовки. Лёва бы с огромным удовольствием сослал гнома туда на веки вечные. Лишь бы не видеть его нагло ухмыляющуюся рожу. О чём он каждый раз громогласно объявлял, когда натыкался на гнома в темноте. Здоровенные синяки на коленках, отбитые мизинцы и локти стали постоянным явлением в Лёвиной жизни. А вот Эрвину этот странный аксессуар искренне нравился, он слишком мило хмурился в ответ на яростные ругательства Лёвы и смущённо защищал гнома. Гном нелепо ухмылялся из темноты, заваленный шарфами, перчатками и хозяйственными сумками. В левой руке он держал зонтик, а в правой — ложку для обуви. На носу красовались Эрвиновы ключи от квартиры, которые тот вечно терял, и Лёва однажды в сердцах нацепил их гному на нос. С тех пор ключи там прочно обосновались. Гном, впрочем, не возражал. Он просто глядел из своего угла, сверкая нарисованной улыбкой. «Чё пялишься?» — рыкнул на него Лёва, как будто это могло смягчить боль в ушибленном пальце. Гном ожидаемо не ответил. Лёва цыкнул и дёрнул на себя дверь кухни. Наевшись пирожков и напившись чаю, Лёва ощутимо подобрел и решил всё-таки проведать Эрвина. А заодно проконтролировать, чтобы тот оторвался от своих технарей по ту сторону экрана и сходил пообедать. «А то загнётся от гастрита, блин», — ворчал он себе под нос. Эрвин уже закончил семинар со своими гавриками и диктовал им домашнее задание. Многие забыли отключить микрофоны, и, прижавшись к плечу Эрвина щекой, Лёва слышал шорохи и треск в наушниках. Кликнув по нужной иконке, Лёва вырубил Эрвинов микрофон и бессовестно полез целоваться. Было скучно и хотелось каких-то дурацких нежностей. Эрвин быстро настрочил в общий чат вежливое прощание и завершил конференцию. Теперь можно было без зазрения совести потискать его большое крепкое тело, на нём можно было даже развалиться как на лежанке, только сидя такое фиг провернёшь. Лёва поморщился и нехотя оторвался от шеи Эрвина, которую уже успел нежно послюнявить и легонько прикусить. Эрвин довольно засопел и едва ли не заурчал как здоровенный кот. Лёва ухмыльнулся, такого расслабленного Эрвина он просто обожал. Но счастливый мужик — это сытый мужик. Значит, сначала еда, а потом всякие утехи. — Давай, профессор кислых щей. Кушать подано, идите жрать, пожалуйста. Лёва в шутку попытался укусить Эрвина за нос, за что оказался схвачен и бессовестно закинут на плечо. Но Лёва и возмутиться толком не успел, как Эрвин уже опустил свой ценный груз на мягкий диван, а сам ушёл в дальний угол комнаты и принялся шуршать какими-то тряпочками и свёртками. «Боже, только не это», — мысленно заныл Лёва. — «Неужели его захватила внутренняя бабка? Вон уже кульками шуршит. Что дальше? Крошки для голубей? Сплетни на лавке?». Через пару минут Эрвин вернулся к Лёве на диван, уселся рядом близко-близко, прижавшись к нему тёплым боком. С лица Эрвина не сходила какая-то маньячная улыбка. Лёва поёжился. Ничего хорошего эта улыбка явно не сулила. Эрвин взял Лёвину ладошку, проникновенно глядя в глаза, пряча свою правую руку за спиной. «Трындец как он есть», — подумал Лёва. — Ты ведь помнишь, какой сегодня день? Фраза Эрвина повергла Лёву в ступор. — Э-э, ну да. Шестое апреля, а что? Эрвин засиял пуще прежнего. Лёва слегка поёжился. «Так, ни хрена не понятно, но очень интересно». — Я боялся не успеть, поэтому не суди строго, пожалуйста. Торопился… И вот… — Эрвин выпалил это на одном дыхании и протянул Лёве маленький свёрточек. С бантиком, чёрт возьми. Маленьким красным бантиком, венчавшим упаковку с розовыми котятами. — Это чё такое? — выдавил Лёва, с удивлением рассматривая свёрток. Вроде не Новый год, и даже не день рождения. Кто ж за полгода подарки дарит? Эрвин сверкнул глазами и радостно объявил: — Открывай скорее. — И, заметив Лёвино недоумение, ласково добавил: — Не бойся, оно не кусается. Лёву раздирало любопытство пополам с шоком. Неужели Эрвин у Зойки всяких причуд понабрался? И всё же Лёва отмер и принял свёрток. Он оказался очень лёгким, словно вовсе ничего не весил. Лёва встряхнул его, затем понюхал. На зуб пробовать не стал, поймав такой умильный взгляд Эрвина, что вмиг стало стрёмно. Потянув за бантик, затаив дыхание, Лёва развязал и снял ленточку. Упаковка с котятами загадочно зашуршала, являя миру пушистую и охренительно мягонькую… — Не понял… — протянул Лёва, бросая на пол упаковку от подарка. В руках лежала она — лёгкая, как пёрышко, белая, аккуратненькая… — Шапка? Эрвин закивал и улыбнулся ещё шире. «Рожа треснет». — Мелькнуло в голове у Лёвы. — Шестое апреля — наша с тобой годовщина. Я вообще планировал романтический круиз по Средиземноморью, но… — молвил Эрвин, грустно разводя руками. — А хендмейд — лучший подарок. Ну-ка, примерь! Лёва комкал в руках вязаную шапку. «Что он сказал? Хендмейд? Стоп-стоп-стоп!». Неужели вот эту шапочку — чертовски мягкую, белую как свежий снежок, с большим пушистым помпоном… — Ты её сам, что ли, связал? Эрвин гордо выпятил грудь и кивнул. И снова эта маньячная улыбка! Лёва с трудом подавил рвущийся из груди вопль. Шестое апреля ведь не первое, ёлки-палки! Что за шутки? Сейчас, наверное, из-за шкафа с воплями выскочит Зойка, и они с Эрвином, хохоча, примутся водить хороводы вокруг него. Нет, ну что за бред… Лёва с силой сжал переносицу двумя пальцами и поморщился до ярких пятен под закрытыми веками. Цирк с конями! То есть с шапками… Лёва растерялся. Он никогда не умел адекватно реагировать на подарки. О чём Эрвин прекрасно знал, поэтому большинство праздников они не отмечали, только на дни рождения друг друга устраивали ужины при свечах с домашней пиццей и сериальчиком. Он замер, словно оцепенев, и выдал лишь: — Эрвин, засунь себе эту гномью шапку, знаешь куда? Оставив опешившего Эрвина сидеть на диване в гостиной, Лёва позорно удрал в спальню и запер за собой дверь. Ну охренеть теперь! Внезапно от макушки до пят его затопило стыдом. Шапка, так и зажатая в руке, буквально прожигала ладонь насквозь. Вмиг стало неловко, взяла такая злоба на самого себя, что хотелось аж из шкуры выпрыгнуть. И как только Эрвин все эти дурацкие пять лет с ним бок о бок продержался? Лёва бы от себя самого давно сбежал, сверкая пятками. Медленно он добрёл до шкафа-купе, который занимал всю стену от окна до кровати. Посмотрел на своё отражение в зеркале: мелкий вредный пиздюк. Правильно дядь Кеша говорил. Ну что за детский сад, а? Лёве захотелось себя стукнуть. Но вместо этого он расправил скомканную шапку, повертел её в руках, рассматривая то так, то этак. Так вот, значит, почему у Эрвина последние недели все пальцы были пластырями заклеены? Он так торопился, чтобы успеть довязать шапку и вручить ровно в день годовщины их знакомства. Упаковал вон как красиво, заморочился. Лёва с нежностью погладил белую шерсть. Захотелось немедленно нацепить на себя эту дурацкую шапку. Ведь её, чёрт возьми, связал лучший на свете мужик! А потом выйти к Эрвину и затискать этого романтичного дылду до одурения.