Шапка

За ужином кусок в горло не лез. Готовил сегодня Эрвин: оказалось, не шапкой единой решил поздравить. Лёва ел без удовольствия, хоть и медальоны из индейки, и овощи с каким-то хитромудрым соусом удались на славу. Вид у Эрвина до сих пор был слегка виноватый, и казалось, что вкусной едой он как будто извиняется. Чмокнув его в знак благодарности в щёку, Лёва подцепил пару сушек из корзинки и свою пол-литровую кружку чаю и отчалил в комнату. Эрвин сказал заранее, что провозится допоздна: детишки-дедлайнеры завалили эссе, а проверить их надо как можно скорее. «Дуется всё ещё», — подумал Лёва, отхлебнув терпкий Эрл грей. — «Вот же блин блинский! Вечно всё через жопу у меня. Вон даже извиниться за своё поведение по-нормальному не смог». Убрав чашку на подлокотник кресла, Лёва устроился на сидении с ногами, натянул толстовку на колени и по инерции полез в Инстаграм. Хотелось, с одной стороны, залипнуть на какой-то бессмыслице, чтобы вытравить неприятный осадочек, а, с другой, хотелось, чтобы в голове сам собой сложился рецепт идеального извинения для Эрвина. «Бля, да почему нельзя словами через рот-то сказать?» — возмутился внутренний голос. Лёва цыкнул, скролля ленту социальной сети. Да уж, парадоксально, но факт — их отношения прожили так долго наверное именно потому, что все проблемы и непонятки решались как раз единственным максимально эффективным способом — разговорами. Но тут было что-то ещё, что-то совсем другое… Лёва чувствовал, как на них с Эрвином давит эта изоляция, хотя места для двоих в квартире было полно. Даже гном помещался. И близости стало меньше, и оба чаще засиживались за работой. И засыпать одновременно, по-дурацки тискаясь под одеялом, перестали. Лёва вздохнул и отложил телефон. Под руку попалось что-то мягкое. Шапка будто ласковой кошкой сама прыгнула в руку. «Опять ты», — Мысленно закатил глаза Лёва, сполз с кресла и, встав у шкафа, натянул её на голову. Ему даже «Рэд булл» до сих пор только с паспортом продавали, а в этой шапке Лёва и вовсе смотрелся лет на четырнадцать. «Мелкая собачка до старости щенок», — говаривал дядь Кеша, чем неимоверно бесил племянника. Но надо отметить, что шапка сидела как влитая и очень шла ему — тёмная чёлка высовывалась из-под белой нежной шерсти, и этот контраст смотрелся просто… — Офигенно же, — тихо присвистнул Лёва и повернул голову туда-сюда. Насколько хорошо Эрвин его знал, Лёва просто диву иной раз давался. Порой ему казалось, что Эрвин даже самому себе нарочно такие шмотки выбирает, особенно рубашки и футболки, чтобы руки у Лёвы так и тянулись кое-что из них себе заграбастать. В футболках на два-три размера уютно спать осенью и зимой, а рубашки… На Эрвиновы рубашки, особенно белые, у Лёвы был пунктик. Тряхнув головой, отгоняя мысли о том, как приятно просторная рубашка обволакивает тело, Лёва дёрнул шапку за помпон, снимая. Чёрные пряди встрепенулись, как шерсть у кота, потянулись следом за шапкой — у Лёвы на голове теперь красовался одуван из волос. Аккуратно сложив шапку и кое-как пригладив волосы, Лёва прошаркал тапками обратно к креслу и глянул на телефоне время. Эрвин явно управится не раньше полуночи, а значит можно часик поваляться в ванне, чтобы потом тёплым и разморенным от душистой пены завалиться к нему под бок. Упрятав шапочку в комод, прихватив мягкий халат, а бельё, наоборот, проигнорировав, Лёва отправился в ванную.

***

Влажный воздух липко оседал на разогретой коже, казалось, ещё чуть-чуть полежишь в этой тёплой, как молоко, воде, и уснёшь окончательно. Неожиданно Лёве до безумия захотелось сладкого. Правда, дома было шаром покати — они с Эрвином забавы ради взялись зожничать сразу после Нового года, ну и как-то втянулись незаметно. Хотелось чего-то, Лёва сам не знал, чего конкретно. Но, главное, чтобы после было запоминающееся послевкусие. Перебрав в уме варианты, Лёва решительно отмёл их все. Искать вкусности в интернете и ждать потом сто лет, пока курьер по подстывшим апрельским лужам доскользит — нет уж, спасибо, обойдусь. Вылив на ладонь немного геля для душа и вдохнув аппетитный аромат яблока в карамели, Лёва прикрыл глаза и принялся намыливать плечи. Кожа под пальцами приятно скользила, пальцы коснулись шеи, провели за ушами, тронули затылок. Вдруг Лёва на секунду представил, как это делает Эрвин: как его длинные умелые пальцы, которые так хорошо знают Лёвино тело, ведут от ямки у затылка вниз вдоль позвоночника, спускаются под воду и чертят неотрывную линию аж до самого копчика. По телу прошла приятная дрожь предвкушения, и Лёва резко распахнул глаза. Он так увлёкся размышлениями о фантомных касания Эрвина, что медленно начал ласкать себя, обводя все скрытые водой углы и округлости. Его пальцы замерли на коленях, Лёва откинулся на бортик и шумно выдохнул. Охренеть, как всё, оказывается, просто. Самый охренительно вкусный и желанный десерт сейчас сидит в гостиной и, сгорбив спину, проверяет писульки своих студентов. Лёва мечтательно улыбнулся, стараясь припомнить, куда он запихнул те пару штучек, которые он, поддавшись на уговоры Зойки, заказал на четырнадцатое февраля и благополучно о них забыл.

***

Эрвин уже полулежал в постели, накрывшись одеялом до пояса, всё ещё в очках — голубые глаза за ними сосредоточенно бегали по строчкам на листе, который он держал перед собой. Широкие брови слились в единую линию, Эрвин явно был не в восторге от этого позднего чтива. Лёва вышел из ванной, ноги, обутые в тёплые вязаные носки, ступали тихо и мягко. Объёмный халат хранил тепло кожи, но Лёва всё равно ёжился, утопая в махровой ткани. Рука нашарила маленький ролик и бархатистую штукенцию в глубоком кармане и крепко сжала. Ничем себя не выдав, даже, кажется, практически не дыша, он вошёл в спальню. Ну всё, время десерта. Издав какой-то странный звук — нечто среднее между обречённым стоном и усталым воем — Эрвин накрыл лицо распечаткой и сполз ниже, головой оказываясь на подушке. Пользуясь тем, что Эрвин пока не может его видеть, Лёва осторожно обошёл постель с другой стороны и, ослабив пояс халата, но не торопясь раздеваться, забрался на упругий матрас. Эрвин вздохнул и дунул на распечатку так, что листочки с шорохом взлетели, открывая его заинтересованное лицо. Лёва придвинулся ближе и, вытянув руки, ловко снял с его носа очки — без них Эрвин казался моложе и беззащитнее. «Как кролик перед удавом», — Мозг услужливо подкинул идиотскую мысль, и Лёва неожиданно громко цыкнул вслух. Эрвин вскинул брови, словно спрашивая: а дальше что? Лёва оскалился в предвкушении и, недолго думая, развёл полы халата в стороны и уселся на бёдра Эрвина верхом. Поелозил задницей, устраиваясь, проезжаясь ей по тёплому одеялу, чувствуя, как под ним слегка напряглись крепкие Эрвиновы ноги. Ручищи Эрвина сразу опустились на Лёвину талию, по-свойски сграбастали, большие пальцы огладили бока. Теперь они были максимально близко друг к другу — всего лишь на расстоянии вдоха. Сегодня Лёва хотел вести: он подался вперёд и без предупреждения мягко куснул нижнюю губу Эрвина, легонько оттянул её и вобрал в рот. Эрвин сдвинул ладони к лопаткам и принялся вырисовывать широкие круги, то и дело поднимаясь ещё выше и потихоньку стягивая пушистую ткань халата с Лёвиных плеч. Холодок комнаты остро коснулся разнеженного в ванне тела, и Лёва вздрогнул, вмиг почувствовав, что Эрвин теперь касается его обнажённых плеч, горячие и сухие пальцы чертят узоры на бледной коже, стягивая халат ещё ниже, обводя грудные мышцы, спускаясь к небольшим соскам. Губы Эрвина пахли сладостью, а на вкус были как чёрный кофе — терпкие и пряные, их хотелось прикусывать снова и снова, чтобы затем проникнуть в горячий манящий рот. В голове за секунды стало легко и пьяно, руки Эрвина гладили и сжимали везде — как в фантазии, что настигла Лёву в ванной, только теперь это было осязаемо, и оттого совершенно офигенно. Хотелось потереться об Эрвина всем телом, в паху уже собралось возбуждение, твердеющий член касался ткани, оттого каждое движение тел навстречу друг другу ощущалось острее. Халат теперь болтался на поясе, Лёва обнимал Эрвина за шею и вылизывал его ухо, тихо нашёптывая какие-то глупости. Щекой он чувствовал ответную улыбку Эрвина, который настойчиво избавлял Лёву от халата. Юркнув рукой в карман, Лёва выудил искомое и снова коснулся уха Эрвина поцелуем — на этот раз громким и влажным, вызвав громкое «ох» и шлепок по прикрытой тканью заднице. Ухватив в горсть футболку, Лёва резко дёрнул Эрвина на себя, заставляя подтянуться выше и сесть. Тот подчинился с полувзгляда и, подняв над головой руки, позволил раздеть себя. Лёва чуть сместился на его бёдрах, с наслаждением чувствуя, что тот уже завёлся — горячая выпуклость явно проступала сквозь одеяло, и Лёва проехался ягодицами вверх-вниз так, чтобы член Эрвина прижался к его промежности через слои ткани. Эрвин рвано выдохнул в губы Лёвы, облизнул их по контуру и отстранился, чтобы заглянуть в глаза. Его ладони стащили халат окончательно, сминая махровую мягкость, оголяя светлокожие бёдра и колени, которые мигом покрылись мурашками. Лёва нахмурился и поёрзал снова, отчего Эрвин со стоном подкинул бёдра вверх, вызывая на тонких Лёвиных губах хищную усмешку. Нет, сегодня он хочет не так. Он приподнялся и, стоя на коленях, потянул одеяло вниз. — Блядь, Эрвин, — ругнулся Лёва, глядя на своего мужика, упакованного в трусы. Эрвин наверняка смущённо зарделся, хотя полумрак спальни надёжно это маскировал. — Я так не играю. И с этими словами ловко подцепил бельё, серая ткань послушно съехала вниз, обнажая пах Эрвина. Рот немедленно наполнился слюной. Лёва до мелочей знал, какой Эрвин на вкус здесь, как он пахнет, когда заведён до предела. Если закрыть глаза, можно как наяву почувствовать солоноватый густой привкус смазки на языке. Но как бы ни хотелось Лёве взять в рот прямо сейчас, у него были совсем другие планы на Эрвина: и на этот крупный член и на охуительную задницу. Лёва широко и грубовато огладил бёдра Эрвина, наслаждаясь ощущением жёстких волосков под подушечками пальцев, и развёл его ноги пошире в стороны. Эрвин молчал, только шумно выдыхал через нос, не сводя взгляда с Лёвы, одетого в одни лишь вязаные носочки. Теперь он согнул одну ногу Эрвина в колене, чтобы легче добраться до промежности. Провёл по внутренней стороне бедра от самой коленки почти до паха невесомо, дразняще. Член нетерпеливо вздрогнул, яйца поджались — Лёва вдруг коснулся чувствительной кожи не рукой, а прохладным металлическим роликом, провёл длинную полосу по шву мошонки к основанию члена и выше до самой уздечки. Эрвин крупно вздрогнул от неожиданности: холодок на нежной коже выцветал, сменяясь манящим теплом, словно Лёва уже пустил в ход свой горячий ловкий язык. Головки коснулся большой палец, мягко обвёл по кругу, огладив щель. Затем к сухому касанию добавилась прохладная влага, палец описывал неясные узоры, и вскоре Лёва обхватил член уже всей ладонью, и теперь прохладное касание пробегало по длине ствола от корня до венчика, оно таяло и растекалось по коже сотней горячих иголочек, заставив Эрвина выгнуться в пояснице, подаваясь вслед за ласкающей рукой. Лёва смежил веки и мерно дышал, не обращая внимания на свой до боли твёрдый член. Эрвину безумно хотелось потянуться и самому дотронуться до него, чуть сжать головку по бокам — Лёва обязательно фыркнет как кот, но потом, закусив губу, сам попросит продолжать. Наигравшись с горячей плотью, ладошка Лёвы нырнула ещё ниже, он кивком попросил Эрвина обнять его согнутой ногой за пояс, открыться сильнее. Смазанные пальцы уверенно тронули сжатый вход, помассировали мягко, но настойчиво, намекая на наслаждение, которое последует вскоре. Эрвин застонал, закрыл глаза и откинулся затылком на подушку, разводя ноги шире, согнутым коленом притягивая Лёвину фигурку ближе к себе. Движение внутри чуть распирало, большим пальцем Лёва то и дело ласкал под мошонкой так, что яйца поджимались, а член тёк. Эрвин слепо шарил ладонями по постели, глаза под прикрытыми веками подрагивали, словно взгляд отчаянно метался в поисках чего-то. Как же хорошо, Лёва делал бесконечно хорошо. Только уже было безумно мало, хотелось поскорее член в задницу — Эрвин сжал мышцы, обхватывая три пальца внутри, которые самыми кончиками гладили простату, давили ровно так, как нужно было. Вдруг Лёва убрал руку, на прощание обведя указательным пальцем влажный вход. Эрвин недовольно закусил губу, но его мягко погладили по бедру, словно обещая непременное продолжение. Задницы коснулась бархатистая выпуклость, она легко проникла сразу глубоко, а затем начался пиздец. Потому что других слов у охреневшего Эрвина не было — Лёва с нескрываемым кайфом наблюдал за тем, как он плавится от удовольствия, когда глубоко в нём настойчиво, но нежно вибрирует маленькая фиолетовая игрушка, дразня чувствительные стенки, распаляя ещё сильнее. Хотя, казалось бы, куда ещё хлеще? Лёва довольно ухмыльнулся, двигая запястьем и меняя угол проникновения — голова Эрвина мотнулась по подушке, с губ сорвался низкий животный стон. «Охуенное зрелище», — тотчас постановил внутренний голос, и Лёва был с ним полностью согласен. Трахался Эрвин на все десять с плюсом, а уж как он отдавался… В такие моменты Лёва нагло думал: «Никогда и ни за что никому его не отдам». Пусть хоть выгрызают его у меня. Эта белобрысая дылда только моя. Лёва сжал зубы и, не сдержавшись, коснулся себя — член уже окреп настолько, что головка тёрлась о живот, пачкая предсеменем волоски в паху. Нашарив презерватив и початую баночку смазки, Лёва сел поудобнее и плавным единым движением вынул игрушку, крутанув её напоследок внутри. Эрвин жарко выдохнул и распахнул глаза. Зрачки затопили голубые радужки, взгляд казался до безумия пьяным, чёлка распалась на отдельные прядки и влажно облепила высокий лоб. Весь вид Эрвина — такого разомлевшего от ласк, разгорячённого и открытого — сносил Лёве крышу. До боли хотелось вставить, войти глубоко и замереть, опустившись на Эрвина сверху, ощущая себя в нём, а его снаружи. Окружить себя самым интимным объятием, вплавиться в него, проникнуть под кожу, прорасти до костей, ловить пересохшими губами его сбитое дыхание, пить низкие стоны, едва касаясь губами губ. Какой же он горячий — даже сквозь латекс Лёва ощущал тесный, обжигающий жар, самое приятное чувство на свете. Эрвин теперь обнимал его обеими ногами, Лёва чувствовал себя словно в коконе — он двигался неглубокими толчками, осторожно, щадя и без того узкого Эрвина. Тот дышал сквозь зубы, царапал простыню короткими ногтями, глаза он снова прикрыл, полностью полагаясь на одни лишь тактильные ощущения. Лёва выдохнул едва ли не до самого дна лёгких и вошёл до конца, почувствовав, как лобок теперь плотно прижимается к промежности Эрвина. Замер на пару секунд, оглаживая своего мужчину взглядом, наслаждаясь видом возбуждённого Эрвина. «Мой. Только мой», — то ли вслух, то ли мысленно произнёс Лёва, и на пробу толкнулся. Эрвин оценил сразу, шевельнул задницей, а руки устроил на Лёвиных ягодицах — те как раз идеально помещались в его загребущих ладонях. Мягко, но настойчиво сдавливая упругую плоть ягодиц, Эрвин жирно намекал — двигайся, ну же, сейчас. Лёва понял и без слов. Тягучее движение вглубь и наружу захлестнуло обоих. Мягкая шерсть вязаных носков, которые Лёва так и не снял, щекотала его горячие пятки, но, честно говоря, как же было на это плевать. Эрвин подмахивал и тихо стонал, запрокидывая голову, так что видно было, как ходит под кожей кадык. Лёва опёрся на локти и приник ртом к его шее, просто скользя по влажной от пота коже, собирая пряную влагу, не кусая, не целуя, а лишь наслаждаясь ощущением кожи на коже. Эрвин подходил к краю, рвано выдыхал в такт толчкам, пару раз ощутимо царапнул Лёвины ягодицы ногтями, на что тот зашипел и всё-таки укусил его за шею. На утро будет синяк со следами мелких крепких зубов. Плевать, как же плевать… Обоим было хорошо до боли, до чёрно-красных кругов под зажмуренными веками. Лёва резко двигался, не щадя Эрвина, на что тот отзывался лишь шумным дыханием и ответным движением бёдер — вперёд и вверх. Эрвин кончил первым, молча, только с шумом вытолкнул воздух из лёгких и сжал ягодицы Лёвы до боли. Лёва стал двигаться чуть грубее, уже теряя себя в этом мареве — хотелось кончить, а потом остаться внутри навсегда. Он распахнул глаза и, поймав нечитаемый взгляд Эрвина, сделал ещё пару жёстких, но верных движений бёдрами, и с хриплым стоном кончил глубоко внутри. Он разом обмяк, словно шарик, из которого выкачали весь воздух, руки подламывались и мелко дрожали, он опустился всем телом на Эрвина, как на матрас, и закрыл глаза. Сильные руки обняли за плечи, пальцы по-хозяйски прочесали взмокшие чёрные вихры. Лёва расслабился как после марафонского забега, задышал глубоко и тихо. Под его щекой мерно тикало Эрвиново сердце — сердце самого родного человека на Земле, и столько в нём было огромной любви, что если б из неё вязали шапки, то хватило бы всему человечеству. Но этой любовью Лёва делиться не собирался. Потому что не отдам. — Не отдавай, — ласково отозвался Эрвин, утыкаясь носом в Лёвину макушку.